Надежда Дорожкина – Конец времени. Том 2. Битва на краю времени (страница 4)

Её волосы, пепельно-русые, будто припорошенные утренним инеем, были заплетены в две тонкие косы, огибающие голову, словно корона, а на затылке сливались в одну, переплетенную синей и серебряной нитями.

За её правым плечом, на расстоянии двух шагов, шёл Ли-Сун – живое воплощение верности и боевой мощи. Его угольно-чёрный панцирь, украшенный серебряными узорами, будто повторял тайные символы на платье Габриэллы, создавая между ними незримую связь. Под доспехом виднелась тонкая туника светло-серого оттенка, её короткие рукава лишь наполовину прикрывали мощные плечи, скрывая древний символ его рода в виде двух дуг, соприкасающиеся в середине, концы одной смотрят вверх, другой – вниз.

Кожаные штаны, угольные и плотно облегающие бёдра, расширялись у голеней, не сковывая движений. Сапоги того же цвета, украшенные серебряными узорами, бесшумно ступали по мрамору. На поясе чёрного цвета в кожаных ножнах покоились: двойной изогнутый меч и короткий кинжал – их рукояти из чёрного дерева были нарочито просты, лишены украшений, словно говорили: «Этим оружием убивают, а не любуются».

Его короткие тёмно-русые волосы были слегка взъерошены, будто только что после схватки с невидимым ветром, добавляя образу воина ноту небрежной естественности. Загорелая кожа, гладкая и блестящая под светом ламп, выдавала в нём человека, который больше времени проводил под открытым небом, чем в позолоченных залах. Лицо оставалось невозмутимым – ни тени эмоций, только сосредоточенность и готовность. Его глаза смотрели только вперёд, следя за спиной своей спутницы с благородной преданностью.

Они достигли подиума.

Габриэлла слегка склонила голову, её голос прозвучал чётко и ясно, без подобострастия, но и без вызова:

– Отец.

Ли-Сун, не говоря ни слова, опустился на одно колено, его движения были отточены до автоматизма – ни секунды промедления, ни лишнего жеста.

Романдус, полулежащий на пурпурных подушках, медленно выпрямился, его золотистые глаза скользнули по дочери, затем по её Хранителю.

– Садись, – произнёс он, и в этом слове звучало не приглашение, а приказ.

Габриэлла поднялась по ступеням подиума и опустилась на зелёные подушки, расшитые серебром – место, подготовленное специально для неё. Ли-Сун занял отведённое ему место у основания подиума, где лежали подушки того же цвета, что и у остальных гостей, но даже здесь, среди роскоши и излишеств, он казался инородным телом – тёмным клинком, воткнутым в золотую оправу.

Теперь все были в сборе.

Воздух в зале стал ещё гуще, словно пропитанный невысказанными словами, старыми обидами и новыми угрозами. Музыка заиграла чуть громче, но её весёлые ноты уже не могли развеять напряжение. Гости перешёптывались, бросая украдкой взгляды на три фигуры у трона – отца, дочь и воина, связанных невидимыми нитями прошлого, которые вот-вот должны были натянуться до предела.

Романдус откинулся на пурпурные подушки, его пальцы с кольцами из чёрного обсидиана постукивали по белоснежному мрамору пьедестала. Взгляд, тяжёлый и проницательный, будто пробивающий душу насквозь, устремился на дочь.

– Ты хочешь призвать Создателя, – произнес он, растягивая слова, как будто пробуя их на вкус. Голос его звучал как мёд, смешанный с ядом – сладко, но с отчётливой нотой угрозы, – Смело с твоей стороны. А мудрец рассказал, чем обернулся обряд для нас?

Он наклонился вперёд, и свет витражей заиграл на его обнаженной груди, подчёркивая каждый рельеф мышц.

– Тебе известна судьба почивших Брата и Сестры Ночи? Готова рискнуть своим рассудком? Жизнями сестёр?

Габриэлла не дрогнула. Её пальцы, лежащие на коленях, оставались неподвижными, будто высеченными из того же мрамора, что и пол зала.

– Вас было трое, – ответила она, голос ровный, как поверхность озера перед бурей. – Нас будет шестеро. Каждому достанется меньшая доза Силы.

Романдус усмехнулся, и в этой усмешке было что-то хищное.

– В теории, – парировал он, медленно вращая в пальцах золотой кубок, – Но ты не ощущала её, не знаешь, каково нам было. Есть вероятность, что не всё переживут последствия Ал-Тан-Вейр.

– Против полного уничтожения всего живого, возможные последствия не так страшны, – отрезала Габриэлла, и в её глазах вспыхнул огонь решимости.

И тогда Романдус рассмеялся.

Этот смех разорвал воздух зала, как кинжал – резкий, громкий, заставивший даже музыкантов на миг замолчать. Гости замерли, кубки застыли на полпути ко ртам, глаза устремились к трону. В этом смехе не было радости. Он звучал как падение меча на плаху – холодный, металлический, наполненный надменностью и чем-то… пугающим. Будто за ним скрывалась тысяча кошмаров, которые он видел и которые теперь напоминал дочери.

Габриэлла почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она знала этот смех. Знала, что за ним последует. Сейчас будет урок – показательный, унизительный, тот, что он так любил преподносить, когда чувствовал, что контроль ускользает из его рук.

И ей это не понравится. Потому что она знала его. Лучше, чем кто-либо в этом зале. Лучше, чем он сам хотел бы.

Смех угас, растворившись в гуле празднества, будто его и не было. Гости, словно марионетки, чьи нити на мгновение ослабли, вернулись к кубкам и притворным беседам. Но в воздухе осталось напряжение – острое, как лезвие, приставленное к горлу.

Романдус откинулся на подушки, его пальцы с чёрными кольцами сложились в расслабленную пирамиду. Взгляд, холодный и проницательный, впился в дочь.

– Скажи мне, Габриэлла, – его голос звучал почти нежно, если бы не ледяная нотка, прячущаяся в глубине, – Если тебе придётся выбирать между спасением всего мира и жизнью Ли-Суна…

Он кивнул в сторону Хранителя. Тот сидел неподвижно, словно вырезанный из тёмного дерева, его пальцы не дрогнули даже над блюдом, к которому он обычно не остался бы равнодушным.

Габриэлла молчала. Её глаза, два озера из золотого льда, не отрывались от отца, выискивая подвох в каждом его движении.

И тогда он улыбнулся.

Улыбка растянулась медленно, как рана от хорошо отточенного клинка – красивая в своей жестокости.

Рука Романдуса взметнулась вперёд, жилы вспыхнули зловещим светом.

Габриэлла инстинктивно проследила взглядом – и увидела, как Ли-Сун вдруг задрожал. Его пальцы впились в горло, рот открылся в беззвучном крике. Глаза, обычно такие спокойные, расширились от ужаса, но не перед лицом смерти – а перед её причиной.

Сердце Габриэллы сжалось.

Она обернулась – и мир сузился до одного человека. До его судорожных попыток вдохнуть, до пальцев, бессильно цепляющихся за невидимую хватку.

Страх. Он накрыл её, как волна, солёная и безжалостная.

Но когда она повернулась к отцу, в глазах уже горел гнев.

– Гнев! – воскликнул Романдус с детским восторгом, – О, да, гнев, дочь моя!

Она снова взглянула на Ли-Суна – и почувствовала, как что-то рвётся внутри.

Не страх. Не боль. А понимание. Оно исходило от него, как тепло от костра. Он не винил её. Не требовал спасти его. Просто… принимал. Как принимал всё – её приказы, её гнев, её редкие моменты слабости. И это было хуже любых упрёков.

Она не заметила, как отец поднялся. Его губы коснулись её уха, холодные, как поцелуй змеи.

– Я отвечу за тебя, – прошептал он, – Раз ты не решаешься произнести это вслух сама. Жизнь твоего Хранителя для тебя превыше всех остальных. Даже твоих сестёр.

Его слова падали, как капли яда.

– И не потому, что вас связывает обет Сияния. А потому что ты испытываешь к нему… чувства.

Рука опустилась. Ли-Сун рухнул вперёд, жадно хватая ртом воздух. Габриэлла выдохнула – и в этом выдохе было столько облегчения, что отец рассмеялся.

– О, облегчение! Его ты сейчас чувствуешь.

Он вальяжно откинулся на подушки, наблюдая, как дочь пытается собрать осколки своего хладнокровия.

– Видишь ли, Командующая, чувства – это помеха. Главный враг лидера! Они играют против тебя… и делают тебя не только уязвимым, но и предсказуемым.

В его глазах танцевали огоньки – не веселья, а чего-то древнего и страшного.

– А я ведь всегда ненавидел предсказуемость.

Ещё до того, как в зале прозвучал первый насмешливый вопрос, до того, как холодный смех Романдуса разорвал воздух, пока все взгляды были прикованы к великолепному спектаклю отцовского унижения собственной дочери – по замку уже скользила тень.

Туника Ли-Суна, та самая, что так тщательно прикрывала его плечи, скрывала не просто знак рода, а куда более важную тайну. Под тканью, там, где должен был красоваться единый символ рода Илдвайн, теперь была лишь его добрая половина.

Пока Хранитель сидел в зале для пиров, неподвижный, как изваяние, с лицом, не выдававшим ни единой эмоции, его вторая половина уже пробирался по тайным проходам замка.

Тени обнимали Суна, цеплялись за чёрные доспехи, сливаясь с ними в единое целое. Он двигался бесшумно, как призрак, рождённый самим мраком. Его шаги не оставляли следов на полированном полу, дыхание не нарушало тишины коридоров. Даже воздух, казалось, не смел дрогнуть при его приближении.

Где-то впереди лежали покои Романдуса – сердце этого позолоченного ада.

А в зале в это время разыгрывался спектакль. Габриэлла, гордая и неприступная, отец, наслаждающийся своей властью, гости, жадно ловящие каждое слово. И никто – абсолютно никто – не догадывался, что настоящая игра уже началась. И что ставки в ней куда выше, чем просто жизнь одного Хранителя.