Надежда Дорожкина – Конец времени. Том 2. Битва на краю времени (страница 14)

– Какие пути привели тебя сюда, распорядитель? – спросил он, и в его голосе звучала скорее озабоченность, чем простое удивление. – Я полагал, ты, как и все мирные жители столицы, укрылся в Эфрасиге.

Ранор оставался невозмутим, его лицо не выдавало ни единой эмоции.

– Я там, где велит мне быть моя совесть, мудрец.

Ответ не удовлетворил Орсанара, породив больше вопросов, чем дал понимания, но он счёл неуместным расспрашивать дальше. Вместо этого он спросил прямо:

– Где Советник? Она послала за мной.

– Она скоро прибудет в крепость, – ответил Ранор, его голос был гладким, как отполированный камень. – Ты можешь пока расположиться в одних из покоев, чтобы перевести дух после долгого пути. Я уведомлю Брата и Сестру Ночи о твоём прибытии. И если они тебя призовут для приветствия, я лично сопровожу тебя.

Орсанар почувствовал лёгкое головокружение. Ему велели спешить, нестись сломя голову, а теперь он должен был… ждать? Его Правителей нигде не было видно, он не знал, нашли ли Габриэллу, понесла ли она наказание за свои поступки. Тысяча вопросов вертелась в его голове, не находя выхода.

Наконец, собравшись с мыслями, мудрец произнёс твёрдо:

– Я хочу сначала увидеть Древо, хранящее воды Урус-Мистора и родников Нагрьястина.

Ранор почтительно склонил голову, принимая его волю. Без лишних слов он сделал шаг вперёд и жестом пригласил мудреца внутрь, слегка толкнув массивные двери. Несмотря на их внушительный вид, они поддались его прикосновению с удивительной лёгкостью, отворившись беззвучно, словно невесомые.

Орсанар ступил на порог, и холодный, насыщенный влагой воздух ударил ему в лицо.

– Я не стану мешать твоему уединению, – сказал Ранор, оставаясь снаружи. – Буду ждать тебя здесь, чтобы сопроводить в покои.

Старый мудрец лишь кивнул, и шагнул вглубь зала. Двери за ним тихо и плавно закрылись, отрезав его от внешнего мира и оставив наедине с древней тайной.

Глава 6

Габриэлла стояла на коленях, её тело, ещё мгновение назад бывшее воплощением неукротимой воли, теперь безвольно поникло. Она уперлась ладонями в холодный, безжизненный пепел, и её пальцы, ещё секунду назад пылавшие золотыми узорами, теперь дрожали от перенапряжения. Она закрыла глаза, и узоры уже покинули её, оставив лишь кожу, покрытую тонким слоем серой пыли. Её грудь тяжело вздымалась, каждый вдох был глубоким и прерывистым, но с каждым следующим выдохом её дыхание становилось чуть спокойнее, чуть ровнее, возвращаясь из мучительного истощения к привычной бодрости.

Рядом Ли и Сун, которые рухнули на колени, ввалившись вслед за ней за барьер, теперь перекатились и уселись на мёртвую землю. Их позы зеркалили друг друга с почти пугающей точностью: одна нога была согнута в колене, ступня твёрдо стояла на пепле, вторая – полусогнутая, лежала на земле, слегка заходя под первую. Их руки, также идентичные, были упёрты в колени, и спины были сгорблены от усталости. Они дышали тяжело, хрипло, и казалось, что Габриэлла вытянула из них не просто Силу, а самую суть их жизней, оставив лишь пустые, измождённые оболочки. Их плащи, покрытые пылью, бессильно распластались по земле.

Аврора стояла над ними, пиля спину Габриэллы пронзительным, раскалённым до бела взглядом. Её собственное тело было напряжено, как тетива, каждый мускул готов был взорваться. Она сжимала кулаки так, что костяшки побелели, и её гнев был почти осязаем – горячий, густой, готовый излиться потоком яростных слов. Но она сдерживала себя, давая сестре эти драгоценные, тягучие секунды, чтобы прийти в себя после побега и ярости отца. Не из милосердия, а лишь для того, чтобы её собственный, выстраданный и накипевший гнев обрушился на голову Габриэллы с полной, сокрушительной силой.

Изабелла стояла чуть поодаль, молчаливая и неподвижная. Её взгляд, полный беспокойства и нетерпения, был прикован к сестре. Вопросы, которые она жаждала задать, уже танцевали на кончике её языка, готовые высыпаться градом, требовательные и обжигающие. Она видела их измождение, чувствовала исходящую от них волну боли и истощения, но её собственная тревога за будущее была сильнее.

Ожидание растягивалось, становясь тяжелее, гуще, невыносимее. Тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием троих беглецов, звенела в ушах, наполняясь невысказанными упрёками, страхами и требованием немедленных ответов. Каждая секунда этого затишья была лишь предвестником грядущей бури.

Наконец Габриэлла оттолкнулась руками от земли, и её движение было исполнено той самой врождённой грации, что не покидала её даже в самые тяжёлые мгновения. Она поднялась не просто – она выпрямилась, как тетива лука, готовящего выпустить стрелу, – точная, стройная, изящная, будто только что сошла с парадного портрета, а не чудом избежала каменной гробницы. Она подняла руки, поднесла их к лицу, развернув ладони изящным жестом – не тыльной стороной, а почти боком, – и провела ими ото лба назад, словно сметая со лба капли воды после глубокого нырка или просто зачёсывая непокорные пряди.

И в тот же миг началось преображение. Грязь, пыль, пепел, покрывавшие её словно второй кожей, стали исчезать. Они не осыпались, не смывались – они просто растворялись, уступая место чистоте. Её волосы, ещё мгновение назад седые от праха и растрёпанные, вновь обрели необычный пепельно-русый оттенок, уложившись в замысловатую косу. Кожа, загорелая и гладкая, засияла здоровым блеском, на которой не осталось и намёка на царапины или налёт. Одежда – тёмно-синий жилет, штаны, плащ цвета грозового неба – восстановилась, будто её только что надели, ткань заиграла глубоким цветом.

Когда последняя пылинка исчезла с края её плаща, она повернулась к сёстрам. Перед ними стояла не измождённая беглянка, а Командующая Детей Света во всей своей неоспоримой красоте и величии. Её загорелая кожа приобрела бархатистый, тёплый оттенок в лунных лучах, а тёмно-синие одежды создавали совершенный, царственный контраст, делая её золотые глаза ещё ярче и пронзительнее.

Ли и Сун поднялись следом, их движения были такими же отточенными и синхронными. Каждый из них поднёс руку к своим волосам и провёл по ним тем же сметающим, очищающим жестом. И пепельная грязь, покрывавшая их с головы до ног, точно так же рассеялась, как дым, обнажая под ней безупречные чёрные одежды, сияющую кожу и тёмно-русые волосы. Затем они сделали шаг друг к другу, и пространство между ними заполнилось лёгкой, золотистой, полупрозрачной дымкой. Она обволокла их на мгновение, сгустилась – и вот уже не два воина, а один.

Ли-Сун, цельный и завершённый, стоял перед ними. Его облик был воплощением смертоносной гармонии – стройный, красивый, атлетически сложенный. Загорелая кожа и идеально сидящие чёрные кожаные одежды превращали его в живого бога войны, сошедшего с древней фрески. Слегка растрёпанные тёмно-русые волосы мягко ниспадали, чуть прикрывая верхушку уха, а в его спокойном, но готовом ко всему взгляде читалась вся мощь воссоединённой души. Знак рода Илдвайн на его плече снова стал единым – две дуги касались серединами друг друга, устремляя свои концы в противоположные стороны.

Не успела Габриэлла встать в полный рост, как тишину ночи разорвал голос Авроры. Это был не крик, а настоящий рёв, вырвавшийся из самой глубины её существа, хриплый от неконтролируемой ярости:

– Ты совсем лишилась рассудка! – её слова обрушились на Габриэллу, как град острых камней. – Ты ограбила Священное хранилище Башни, нарушила законы и многовековые запреты!

Она задыхалась, её грудь бурно вздымалась, а глаза, обычно такие яркие и пронзительные, пылали ослепляющим гневом. Каждое обвинение било точно в цель, насыщенное болью и яростью.

– Ты сбежала в запретные земли, ты предала своих сестёр! Связалась с нашим врагом! С тем, кого должна ненавидеть всей своей душой!

Наконец её голос сорвался, захлебнувшись собственной злостью. Она замолчала, но не потому, что сказала всё, – потому что гнев сдавил ей горло, лишив воздуха. Она стояла, тяжело дыша, её пальцы сжимались и разжимались, будто ища, во что вцепиться.

Габриэлла молчала. Она не отводила взгляда, встречая яростную бурю сестры с ледяным, почти отстранённым спокойствием. Она давала ей выговориться, ожидая этого взрыва, этого потока обвинений. Она даже была бы удивлена, если бы этой сцены не произошло. Её собственная усталость и напряжение будто отступили перед этим ожидаемым штормом.

Аврора тяжело дышала, её ноздри расширялись, вбирая холодный ночной воздух. Она искала новые слова, ещё более острые, ещё более ядовитые, чтобы выразить всю глубину своего разочарования и гнева.

Но в этот момент рука Изабеллы, тёплая и успокаивающая, опустилась на её плечо. Это было не сдерживание, а молчаливое напоминание – тихое, но твёрдое. Изабелле тоже было что сказать, и её молчание до сих пор было красноречивее любых слов.

Аврора, всё ещё тяжело дыша, сжала губы, но отступила на полшага, давая сестре возможность говорить. Её взгляд, полный невысказанной ярости, всё ещё был прикован к Габриэлле, но теперь в нём читалось и ожидание – что же скажет Изабелла, чей гнев всегда был тихим, а потому ещё более страшным.

Изабелла заговорила, и её голос, обычно такой ровный и спокойный, теперь звучал тихо, с лёгкой дрожью, выдавшей глубокую, сокрытую тревогу. Каждое слово было наполнено немым вопросом, болью от предательства и страхом за будущее: