Надежда Чародейская – Покойник из гроба (страница 3)

— А мне, выходит, охота? — усмехнулся Вересов.

— Говорят, вы умеете находить то, чего никто не видит, — произнёс Вешняков, и в голосе его не было лести, одна надежда. — И, что важнее, умеете смотреть так, что мёртвые у вас на снимках выходят правдивее живых. А нам как раз и надобно, чтобы кто-нибудь на этого покойника посмотрел — внимательно. Может, тогда и булавка найдётся. А может, и сам Сыч.

Макар, всё это время стоявший за притолокой с горящими глазами, не выдержал и высунулся:

— А ежели покойник найдётся да окажется с подковками на каблуках, за подковки отдельная такса!

Вешняков вздрогнул, увидев Макара, но быстро оправился: за вчерашний визит он, видно, уже понял, что в этом ателье всё устроено не совсем как у людей.

Вересов тем временем думал. Дело было дурное со всех сторон: ноябрь, кладбище, покойник, страховое общество, которое не хочет платить, и вдова, которая не хочет ждать. Но было в этом деле и то, что заставляло его щуриться так, как он щурился, разглядывая сомнительный негатив: слишком уж гладко всё сходилось, слишком уж удобно покойнику было исчезнуть именно с бриллиантом. Так удобно, что хотелось спросить: а не сам ли он устроил себе эти удобства?

— Уговор, сударь, — проговорил Вересов наконец. — Покойников, ежели они воскреснут, снимаю при полном свете. И за двойную цену. А главное — работать буду, как работаю: без полиции в спину, но и без полиции за спиной. Ежели найду вора — вор ваш. Ежели найду что похуже вора — тогда уж не обессудьте.

Вешняков торопливо закивал, забормотал что-то про аванс, про расходы и про «дело, не терпящее отлагательств», сунул Вересову карточку и попятился к двери.

Когда колокольчик звякнул ему вслед, Макар уже натягивал тулупчик.

— Ну что, барин, — бодро начал он, хотя зубы у него слегка постукивали, — на кладбище?

— На кладбище, — кивнул Вересов. — Только достань-ка из шкафа камеру: покойника, который гуляет по собственному кладбищу, надобно будет снять. Уж больно мне любопытно, каким он выйдет на стекле.

Макар выволок камеру, крякнул под её тяжестью, но не зароптал: по части таскания камеры он давно знал своё место в этом ателье — сразу за хозяином и чуть впереди всех неприятностей.

Глава вторая,

в которой могилу осматривают с лупой, а покойника ищут с фонарём

Извозчик, которому Вересов назвал Волково кладбище, повернулся на козлах всем корпусом и оглядел седоков с той особенной внимательностью, с какой оглядывают людей, едущих в такое место не в похоронной процессии, а просто так, по собственной охоте.

— На Волково? — переспросил он. — Так ведь нынче, барин, не родительская суббота. Кого ж вы там, прости господи, проведать собрались?

— Никого, — отозвался Вересов, усаживаясь поглубже и запахивая шинель. — Едем наниматься. Говорят, покойники теперь — самый спокойный клиент.

Извозчик перекрестился, но кнута не опустил: за проезд на кладбище полагалось брать вдвое, а то и втрое, а деньги, как известно, не пахнут даже ладаном.

Ехали долго. Город за заставой стал редеть, растворяться: сперва пропали вывески, потом фонари, потом и сама мостовая сменилась разбитым трактом, по которому сани, ещё не дождавшиеся настоящего снега, ползли по грязи и лужам, как барка по мели. С неба сыпало тем самым — не то дождём, не то снегом, — и Макар, сидевший рядом с Вересовым и зябко поднявший воротник тулупчика, глядел на серую муть за пологом и думал вслух.

— Вот ведь что удивительно, барин, — заговорил он. — Живой человек в такое место ни за какие деньги не поедет, а мёртвый — задаром, и ещё везут его туда с музыкой. Выходит, мёртвому на этом свете почётнее.

— Ты бы, Макар, поменьше про почёт, — отозвался Вересов. — Покойнику музыка без надобности, это живым она надобна, чтобы не так страшно было. Всякая пышность на этом свете, заметь, устраивается не для того, кому она вроде бы положена, а для тех, кто смотрит.

— Так и бриллиантовую булавку, стало быть, — сообразил Макар, — положили в гроб не покойнику на радость, а чтоб людям показать?

— Вот именно, — кивнул Вересов и поглядел на Макара с уважением. — И это, брат, первое, о чём я хочу спросить у вдовы.

— А второе, — продолжал Макар, разгорячившись от собственной сметливости, — кто ж, по-вашему, разрыл-то? Вор? Гробокопатель? Или, может, сам покойник ночью вылез да землю за собой прибрал?

— Покойники, Макар, за собой не прибирают, — усмехнулся Вересов. — Это ты верно про них подметил: они всё норовят после себя беспорядок оставить. А вот кто могилу разрыл — это мы сейчас и поглядим. По следу, брат, по следу. Человек, который ночью копает чужую могилу, — он, как бы ни осторожничал, обязательно что-нибудь да оставит: след сапога, окурок, обломок лопаты, колею от возка. Земля, она ведь всё в себя принимает и всё на себе держит. Она, если хочешь знать, понатуральнее нашей светописи будет: что на неё ни ступи, всё отпечатается. Только смотреть надобно уметь.

— Так вы, барин, прямо как тот... — Макар замялся, подбирая слово, — как следопыт. Из тех, что по тайге дичь выслеживают.

— Вроде того, — кивнул Вересов. — Только дичь у меня нынче не таёжная, а кладбищенская, и ходит она не по снегу, а по чужим секретам. Ну да это уж дело привычное: мы с тобой, Макар, за последнее время кого только не выслеживали — и живых, и мёртвых, и тех, кто между ними затесался.

— А ежели, — Макар понизил голос до шёпота и оглянулся на извозчика, — ежели покойник-то и впрямь живой? Ну, не украли его, а он сам встал и ушёл? Вы в такое верите?

Вересов помолчал, следя, как за пологом саней проплывают серые заборы и покосившиеся склады предместья.

— В чудеса, Макар, я не верю, — отозвался он наконец. — В чудеса пусть попы верят, у них служба такая. А у меня служба — смотреть. И смотрел я уже на такие «чудеса», что потом оказывались самой простой механикой. Двойная экспозиция — вот тебе и призрак на снимке. Опийная настойка — вот тебе и живой покойник. Всё, брат, на этом свете проявляется, всё до одного. Вопрос только в том, кто догадается поднести стекло к свету.

— И вы догадаетесь, — убеждённо сказал Макар. — Вы, барин, всё догадываетесь. На вас молиться надо, ей-богу.

— Не богохульствуй, — беззлобно отозвался Вересов. — И не льсти. Скажешь «всё догадывается» — а я потом, глядишь, и загоржусь, и начну не смотреть, а красоваться. А фотограф, который красуется, — это уже не фотограф, это заказчик собственного портрета. Нет уж, лучше я буду, как был: дотошный и скептичный. Скептик, Макар, тем и хорош, что его трудно удивить, зато легко убедить. Потому как он не верит на слово, а верит на свет.

Извозчик, слышавший, о чём толкуют седоки, ещё раз перекрестился и прибавил лошади ходу: везти двоих, рассуждающих о живых покойниках, ему было не с руки, и он торопился довезти их до кладбища, чтобы там, на месте, и оставить их вместе со всеми их речами.

У ворот кладбища их уже ждали. Точнее, не их, а свою собственную беду: пристав Петербургской части Аркадий Дормидонтович Пузырёв стоял у сторожки в расстёгнутой шинели, хотя было зябко, и вид имел такой, будто судьба сыграла с ним скверную шутку, отобрав у него самовар. Рядом мёрз городовой, держа под мышкой книгу, в которую заносил происшествия, а у самой калитки, прижимая к груди фонарь, топтался сторож Никодим.

— А, господин фотограф, — заговорил Пузырёв, увидев Вересова, и в голосе его прозвучало всё сразу: и то, что он Вересову после дела Полуяновых кое-чем обязан, и то, что быть обязанным он не любит, и то, что кладбище в ноябре — не то место, где приставу хотелось бы начинать службу. — И вас сюда занесло. Стало быть, страховое общество и впрямь наняло вас искать покойника. Ну-ну. А я, признаться, надеялся, что вы ограничитесь булавкой.

— Я и начну с булавки, Аркадий Дормидонтович, — кивнул Вересов. — Только булавка, сами понимаете, лежала не в несгораемом шкафу, а в гробу. А гроб — вот он.

— Гроб-то вот он, — буркнул Пузырёв. — А покойника нет. И что прикажете заносить в протокол? «Пропажа гражданина»? Так граждане, сударь, не пропадают из-под земли. Граждане пропадают из дому. А из могилы — это уже не пропажа, это, я вам доложу, безобразие, и отвечать за него придётся мне.

Он махнул рукой Никодиму, и тот, поняв приказ, засеменил впереди, оглядываясь на каждом шагу, точно боялся, что гости отстанут или, того хуже, разбегутся.

Шли по мокрой аллее между оградками. Кладбище в ноябрьском тумане стояло тихое и просторное, как город, из которого разом уехали все жители; кресты и камни выплывали из серой пелены один за другим, и у Макара от этой череды делалось такое лицо, какое бывает у человека, который твёрдо решил не бояться и покамест проигрывает.

Впереди, придерживая фонарь и оглядываясь, семенил Никодим, и по дороге, не выдержав молчания, заговорил — тем торопливым шёпотом, каким говорят люди, отвыкшие от живых собеседников:

— Я, барин, двадцать лет на этом кладбище. И за двадцать лет, извольте верить, у меня тут всё было: и кражи, и разрытия, и драки на поминках. А вот чтоб покойник пропал — это впервой. Воры, они что? Они с покойника крест снимут, саван снимут, кольцо с пальца стащат — и ходу. А чтоб самого покойника унесли... — он перекрестился на ходу. — Это уж не воровство. Это, прости господи, знамение.