Надежда Чародейская – Когда ты рядом (страница 8)

— Ты «просто слышишь» и говоришь мне, как писать тексты? Знаешь, что? Ты принята.

— Во что?

— В группу. Будешь нашим звукорежиссёром. Или редактором. Или кем захочешь. — Кир повернулся к Дану: — Ты против?

Дан помолчал. Потом покрутил барабанную палочку в пальцах и сказал:

— Пусть остаётся.

Три слова. Но для Аси они значили больше, чем всё, что ей говорили за последний год.

Она осталась в гараже до позднего вечера. Они репетировали ещё два часа, потом пили чай из термоса Кира, и Ася впервые за долгое время чувствовала себя не лишней, не чужой, не Молью. Она была частью чего-то.

А когда она наконец ушла, Дан долго смотрел на закрытую дверь.

— Что? — спросил Кир.

— Ничего.

— Врёшь.

— Она странная.

— Ты уже говорил.

— Она видит меня.

Кир отставил термос и посмотрел на друга — без обычной насмешки, серьёзно.

— Может, потому что ты наконец показался?

Дан ничего не ответил. Он взял палочки и начал выбивать дробь — тихую, задумчивую.

Ритм, похожий на сердцебиение.

Глава 5. Трещины

Дан.

Гараж опустел только к полуночи.

Кир ушёл первым — ему нужно было успеть на последний автобус до бабушкиного района. Он закинул бас-гитару в чехол, натянул косуху и, уже стоя в дверях, обернулся.

— Она классная.

— Кто? — Дан сделал вид, что не понял, хотя прекрасно понял.

— Соболева. Не притворяйся. Ты на неё смотрел всю репетицию.

— Я смотрел на ноты.

— У тебя нет нот. Ты играешь на слух, как дикий зверь. — Кир хмыкнул. — Но я не осуждаю. Она реально классная. Странная, но классная.

— Ты повторяешься.

— Потому что это важно. — Кир стал серьёзным. — Дэн, я тебя сто лет знаю. Ты никого к себе не подпускаешь. Кроме меня, да и то потому что я силой вломился. А она — она просто села и стала слушать. И ты дал ей остаться. Это о чём-то говорит.

Дан промолчал, вытирая барабанные палочки тряпкой. Кир постоял ещё секунду, потом махнул рукой и вышел в ночь.

Дверь лязгнула. Тишина.

Дан остался один.

Он не спешил уходить. Сидел на краю сцены, крутил палочку в пальцах и смотрел на диван, где час назад сидела Ася. Она оставила после себя странное ощущение — как будто воздух в гараже стал плотнее, заряженнее. Или, может, дело было не в воздухе. Может, дело было в нём.

Она видит меня.

Он сам это сказал Киру. И сам не понял, почему. Просто в какой-то момент, когда она смотрела на него поверх своего скетчбука, ему показалось, что маска стала прозрачной. Что она видит не капитана, не звезду, не парня Леры. А того, кто прячется за барабанами.

Это было страшно.

И одновременно — странно облегчающе. Как будто он нёс что-то тяжёлое много лет, а кто-то вдруг сказал: «Дай, я помогу».

Дан тряхнул головой, отгоняя мысли. Он устал. За день случилось слишком много: Лера в столовой, новенькая в гараже, Кир со своей философией. И ещё отец. Отец, который ждал его дома.

Он закрыл гараж, проверил замок и пошёл через тёмный двор. Фонари горели через один, и длинные тени плясали на асфальте. Где-то далеко лаяла собака. Где-то ещё дальше гремела поздняя электричка.

Дом встретил его запахом перегара.

Отец сидел на кухне. На столе — початая бутылка, полная пепельница, разложенные бумаги. Когда Дан вошёл, отец поднял голову — и сын увидел то, чего боялся: мутный, тяжёлый взгляд. Пьяный отец был хуже трезвого. Трезвый орал. Пьяный — начинал медленно, методично, как палач, зачитывающий приговор.

— Явился. — Голос звучал ровно, почти спокойно. Именно это спокойствие пугало больше всего. — Который час?

— Половина двенадцатого.

— Тренировка до полуночи. Интересно. И где же ты тренировался?

— В зале. Задержался.

— Врёшь.

Дан молчал. Он стоял в дверях кухни, не проходя внутрь. Мать, кажется, уже спала — или делала вид, что спит. В такие вечера она всегда «ложилась пораньше».

— Я звонил тренеру, — сказал отец. — Зал закрылся в девять. Где ты был три часа?

Тишина. Дан чувствовал, как внутри всё сжимается. Можно было соврать — сказать, что гулял с Лерой, что засиделся у друга, что угодно. Но ложь требовала энергии, а её не осталось. Она вся ушла на музыку, на барабаны, на то, чтобы не думать о том, как Ася смотрела на него.

— Я играл.

— Что?

— На барабанах.

Отец медленно поднялся. Стул скрипнул по линолеуму. Он был крупным мужчиной — в молодости борец, сейчас автомеханик с руками-кувалдами. Когда он вставал, кухня становилась меньше.

— Повтори.

— Я играл на барабанах. В гараже. С другом.

Пауза. Отец смотрел на него — и Дан видел, как медленно, страшно меняется его лицо. Сначала неверие. Потом — ярость. Та самая, которая заставляла его швыряться стульями.

— Барабаны. — Он произнёс это слово как ругательство. — Ты, значит, пока я горбачусь в сервисе, чтобы оплатить твою секцию, ты лупишь по барабанам? Как девчонка?

— Это не...

— Молчать!

Кулак обрушился на стол. Бутылка подпрыгнула, пепельница опрокинулась, окурки рассыпались по бумагам. Дан не вздрогнул. Он привык. За восемнадцать лет он научился не вздрагивать. Но внутри каждый такой удар отдавался эхом где-то в солнечном сплетении.

— Я тебе что говорил? — Отец надвигался. — Музыка — для слабаков. Для тех, кто не может держать мяч. Для тех, у кого нет стержня. Ты мужик или кто?

— Мужик, — автоматически ответил Дан.

— Не слышу!

— Мужик!

— То-то же. — Отец остановился в полушаге. Дышал тяжело, перегаром. — Завтра скажешь своему дружку, что ты больше не играешь. И чтоб я больше не слышал про барабаны. Понял?