Надежда Чародейская – Балкон над Невой (страница 2)

Я прикусила губу, чтобы не рассмеяться.

Это была война.

И я только что сделала первый выстрел.

Я подошла к столу и посмотрела на свои чашки. Кривые, смешные, с рыбками и котиками, которые я обожала делать. Там была одна особенная, с надписью «Питер. Любить невозможно ненавидеть». Я взяла её в руки.

Мысль пришла внезапно, как удар молнии.

Я подошла к двери, выскользнула в коридор и спустилась на один пролёт. Вот его дверь. Дорогая, деревянная, с латунной ручкой, которая сияла, как новогодняя ёлка. Настоящий перфекционист. Каждая деталь — идеальна.

Я посмотрела на свои руки. На них была глина. Я прикоснулась к ручке.

Грязный отпечаток остался.

Я улыбнулась, довольная собой, и вернулась к себе. Пусть знает, с кем связался. Я — Алиса Градова, королева хаоса, и я не сдамся так просто.

У меня не было плана. У меня была только злость. И ещё — странное волнение, которое я не могла объяснить. Когда я смотрела в его серые глаза, у меня внутри что-то ёкало. Глупо. Просто глупо. Он же мой враг.

Но почему тогда я не могла перестать думать о том, как он стоял на моём пороге, мокрый и злой, и как его глаза сверкали в полумраке старого дома?

Я тряхнула головой.

— Алиса, не смей. Он хочет тебя выселить. Он — враг.

Я взяла в руки телефон и написала Кате:

«Кать, я, кажется, начала войну с соседом снизу. И он очень красивый. Это проблема?»

Ответ пришёл через минуту:

«Проблема, если ты уже мысленно выходишь за него замуж. Не выходи. Просто выиграй войну».

Я усмехнулась. Легко сказать.

Внизу пылесос наконец замолк. И наступила тишина. Только дождь всё так же барабанил по крыше, как будто ничего не случилось.

Но я знала, что это только начало.

А где-то этажом ниже, в квартире с идеальным ремонтом, стоял мужчина в мокром пальто и смотрел на грязный отпечаток на своей латунной ручке. И в его голове уже рождался план мести.

Глава 2. Чертёж для матери

Я закрыл дверь и прислонился к ней лбом.

В груди кипело такое бешенство, что руки тряслись. Я посмотрел на свои ладони — они были в глине. Мои руки, которые последние три месяца аккуратно держали карандаш, восстанавливая каждый завиток на чертеже, сейчас были перепачканы серой жижей, как у ребёнка, который играл в луже.

Я выругался сквозь зубы и прошёл в гостиную.

Это была моя гордость. Три спальни, объединённые в одно огромное пространство с высокими потолками и лепниной, которую я восстанавливал год. Полы из дубового паркета. Стены цвета слоновой кости. Мебель из массива, без единой царапины. Идеальный порядок. Всё по линиям, всё под углом девяносто градусов, всё на своих местах.

Кроме одного.

На столе, на моём любимом столе красного дерева, который я привёз из Франции, расплылась лужа серой жижи. Она затекла на бархатную скатерть, на стопку книг, на мои записи. И — главное — на чертёж.

Я подошёл ближе и почувствовал, как в груди снова закипает ярость. Чертёж был испорчен полностью. Серая глина смешалась с тушью, превратив тонкие линии в грязные разводы. На месте изящной колоннады Александринского театра теперь было бесформенное пятно.

Это был не просто чертёж.

Я снял пиджак и бросил его на кресло. Потом сел на стул и уставился на испорченную работу. Три месяца. Каждый вечер, после основной работы, я садился за этот стол и выводил линии миллиметр за миллиметром. Я ездил в архив, восстанавливал пропорции, сверялся с фотографиями столетней давности. И всё ради чего?

Ради того, чтобы какая-то сумасшедшая художница сверху залила это глиной, потому что она не умеет пользоваться раковиной.

Я взял телефон. Набрал номер.

— Аркадий Михайлович, привет. Это Лев. Да, извините, что поздно. Подскажите, если я подам в суд на соседа за порчу имущества, это надолго?

Мой юрист, Аркадий Михайлович, закашлялся на том конце провода.

— Лев, ты чего? Потоп?

— Хуже. Глиняный потоп.

— Глиняный? — он явно не понял.

— Долго объяснять. В общем, соседка сверху залила мне квартиру глиной. Испортила антикварный чертёж. Можно ли подать?

Аркадий Михайлович вздохнул.

— Можно. Но нужно будет доказывать стоимость ущерба. Это экспертиза, время, нервы. Ты готов?

Я посмотрел на чертёж. Потом на грязный отпечаток на ручке двери, который я заметил, когда возвращался. Она, оказывается, ещё и ручку испачкала. Специально.

— Готов, — сказал я.

— Тогда завтра скину тебе список документов. И совет: не зли её. Женщины в таких делах бывают непредсказуемы.

Я усмехнулся.

— Она уже непредсказуема. Представляешь, она предложила мне... чашку. В качестве компенсации.

Аркадий Михайлович засмеялся. Я сбросил звонок и откинулся на спинку стула.

Меня зовут Лев Нестеров. Мне тридцать два года. У меня своё архитектурное бюро, которое приносит достаточно денег, чтобы я мог позволить себе покупать квартиры в центре Петербурга и восстанавливать их. Я реставратор, и это не просто работа. Это призвание.

Мой отец был архитектором. Он умер, когда мне было двадцать, и оставил мне свою библиотеку, свои чертежи и свою любовь к этому городу. Петербург — это не просто место на карте. Это организм. Дышащий, живой, капризный. Когда я восстанавливаю лепнину или реконструирую фасад, я чувствую, что общаюсь с ним. Что он меня слышит.

А эта девушка сверху, кажется, говорила с ним на языке варваров.

Я встал и подошёл к окну. Моя квартира на третьем этаже выходила на Малую Морскую. Вид был потрясающий — Исаакий, Невский, шпиль Адмиралтейства. В ясную погоду это было прекрасно. Но сегодня дождь заливал стёкла, и город казался размытым, как акварель, которую кто-то нечаянно пролил.

Я представил её лицо. Она стояла там, в своём бардаке, перепачканная глиной, с этими наглыми глазами, и говорила про «домовые домогательства». Кто она вообще такая? Почему она не продаёт квартиру, когда вокруг неё уже почти никого не осталось?

— Потому что она упёртая, — сказал я вслух.

В дверь позвонили.

Я нахмурился. Кому меня принесло в десять вечера?

Открыл. На пороге стояла высокая женщина лет пятидесяти, в дорогом пальто и с идеальной укладкой. Моя мать, Валентина Петровна.

— Лев, — она вошла без приглашения, как всегда. — Я звонила тебе, но ты не брал трубку.

— Мама, я занят.

Она прошла в гостиную и остановилась, глядя на стол.

— Господи, что это?

— Это, — сказал я, — моя соседка сверху. Она залила квартиру глиной. Чертёж испорчен.

Мать подошла к столу и посмотрела на пятно. Её лицо осталось непроницаемым, но я знал её слишком хорошо. Она была расстроена.

— Тот самый чертёж? Который ты делал для меня?

Я кивнул.

Она вздохнула и села на диван.