Надер Мусави – Дом неба 1 (страница 2)

Ур-Наму не взглянул на неё. Просто пошёл вперёд.

Нин-Сун последовала за ним.

Урук в то утро — в то раннее утро, когда от канала тянуло запахом лотоса и воздух ещё хранил прохладу перед дневным жаром — жил той жизнью, которой живут только большие города.

Звуки налетали отовсюду и наслаивались друг на друга. Зазывала, расхваливавший свой товар. Ребёнок, потерявшийся и звавший мать. Двое мужчин, торговавшихся до хрипоты. Женщина, перекрикивавшаяся с соседкой через крышу. Осёл, протестовавший под тяжёлой ношей.

Запахи тоже шли отовсюду: свежая рыба с рынка у канала, подовый хлеб из пекарни, чья печь не гасла с ночи, навоз, скопившийся в тесных переулках, дорогие духи из лавки купца, открывшего двери, речной запах — особый, только евфратский, запах глины, трав и стоячей воды, — долетавший иногда с ветром.

И краски: синие, красные, жёлтые одежды прохожих, глинобитные стены медового цвета в утреннем солнце, небо — ещё не набравшее полного дневного синевы, золотое ожерелье женщины, мелькнувшей рядом и блеснувшей на свету.

Нин-Сун видела всё это. Слышала всё это. Обоняла всё это.

Но одно привлекало её внимание больше всего остального:

Люди, проходя мимо Ур-Наму, опускали голову.

Не все. Не всегда. Но большинство. Крестьянин с мешком муки на плече. Женщина с корзиной рыбы на голове. Старик с посохом, медленно бредший по улице. Ребёнок, мчавшийся бегом и вдруг остановившийся.

Они опускали голову.

Лёгкий наклон. Взгляд вниз. Потом шли дальше.

Нин-Сун спросила себя мысленно: почему люди опускают голову? Из страха? Или из уважения?

А потом подумала, что, может быть, это одно и то же.

А потом подумала, почему она никогда прежде не задумывалась об этом различии.

Эта третья мысль — это «почему прежде?» — и сделала тот первый день особенным. Это не был самый важный урок, который ей предстояло усвоить. И не самый глубокий. Но первый.

Вблизи зиккурат оказался каменным великаном.

Нин-Сун выросла в деревне Лагаш. Лагаш — деревня с одной главной улицей, маленьким базаром по вторникам, постоялым двором, пустовавшим большую часть времени. Самое высокое строение — дом старосты: двухкомнатное здание из сырцового кирпича с камышовой крышей. Деревенский храм — одна комната с маленькой статуэткой бога, сидевшего в углу так, будто и сам не был уверен, что он здесь.

Старухи Лагаша говорили об Эанна так, будто говорили о рае. Стены там из лазурита, говорили они. Ночами оттуда исходит свет другого цвета, не такой, как обычный. Тот, кто входит туда, уже не становится прежним человеком — в него входит что-то небесное и остаётся с ним до конца жизни.

В детстве Нин-Сун верила. Теперь ей было пятнадцать — и она уже не была уверена, что верит всему подряд.

Она остановилась у подножия лестницы зиккурата.

Ступени уходили вверх. Всё выше и выше. От этой бесконечности кружилась голова. Каждая ступень — широкая, из тёмно-серого камня, ещё хранившего ночную прохладу: если приложить руку — почувствуешь холод. Стены были не из лазурита. Из того же обычного кирпича, что и в деревне, только гораздо больше и гораздо аккуратнее. С геометрическими узорами, казавшимися отсюда мелкими, но, наверное, вблизи заполнявшими всё поле зрения.

— Ступай твёрдо.

Это сказал Ур-Наму, не оборачиваясь.

— Жрица, которая ковыляет, оскорбляет бога.

— Я ещё не жрица, — сказала Нин-Сун.

Тут Ур-Наму обернулся впервые — впервые с тех пор, как они шли. Он посмотрел на неё прямо. Глаза цвета ила скользнули по её лицу — оценивающе, быстро, как взгляд купца, привыкшего с первого взгляда определять цену вещи.

Нин-Сун поняла это позже. Это был не оценивающий взгляд. Это было узнавание. Ур-Наму хотел понять, из какого теста эта девушка — та ли это, что умеет задавать вопросы.

— С той минуты, как отец вложил твою руку в мою, ты жрица, — сказал он.

Повернулся и начал подниматься.

Нин-Сун сделала глубокий вдох — тот самый вдох, который делают, когда хотят быть храбрыми, хотя храбрость живёт не в лёгких, — и последовала за ним твёрдым шагом.

Более твёрдым, чем она на самом деле чувствовала.

Лили

— Маленькая комната и девушка, расчёсывающая волосы сто раз

Комната, которую отвели Нин-Сун, была маленькой — маленькой в буквальном смысле слова.

Кровать. Глиняный кувшин с водой с трещиной на горлышке. Маленький масляный светильник на полке. Стены из сырцового кирпича — того самого обычного кирпича, без рисунков и красок. Потолок низкий — настолько, что высокий мужчина мог бы коснуться его вытянутой рукой. Окна не было. Вместо него — узкая щель под самым потолком, узкая как рот человека, не решившегося что-то сказать. Сквозь неё сочился серый свет, который, казалось, и сам не решил: войти ему или остаться снаружи.

Нин-Сун остановилась на пороге и оглядела комнату.

На соседней кровати сидела девушка.

У девушки были каштановые волосы — тёплого каштанового оттенка, отливавшего в свете светильника янтарём. Волосы длинные, до пояса, и она расчёсывала их. Руки двигались ритмично — гребень поднимался от корней к кончикам, медленно опускался и поднимался снова. Раз, два, три. Раз, два, три.

Нин-Сун поняла это потом: этот ритм — это размеренное движение гребня — было одной из немногих вещей, которые Лили привезла с собой из деревни и которые никто не мог отнять.

— Откуда приехала? — спросила девушка, не поднимая головы.

— Из Лагаша.

— Далеко?

— Два дня пешком.

Девушка подняла голову. Глаза у неё были светло-карие — из тех, что при прямом свете становятся почти медовыми. В них жила внимательность, которая удивляла: не книжная, не приобретённая — а та, что даётся опытом. Внимательность человека, научившегося смотреть.

— Я из Эриду. Три дня пути. — Гребень снова двинулся. — Меня называют Лили. Настоящее имя — другое.

— Мне тоже сменили имя. Нин-Сун.

— Владычица диких быков. — Лили усмехнулась — коротко, быстро. — Ур-Наму всем, кого сюда приводит, даёт звериные имена. Думаю, это его собственная шутка, которую понимает только он.

Нин-Сун опустилась на свою кровать. Кровати стояли так близко, что обе, вытянув руки, могли бы дотронуться друг до друга.

— Почему отец привёз тебя сюда?

Лили на миг остановила руку. — Отец сказал, что видел во сне бога — и тот велел привезти меня в храм.

Короткая пауза.

— Но думаю, у него были долги, — продолжила Лили.

Сказала это просто, без выражения, и вернулась к расчёсыванию. Как будто упомянула что-то совершенно незначительное — и пора уже заниматься делами поважнее.

Нин-Сун смотрела на неё. На эти ровные руки. На каштановые волосы, сквозь которые скользил гребень.

— Многие это знают?

— Что именно?

— Что у их отцов были долги.

Лили опустила гребень. Посмотрела на Нин-Сун медовыми глазами — оценивающе, честно. — Некоторые знают. Некоторые — нет. Некоторые знают, но предпочитают не знать.

— А ты из каких?

— Из тех, кто знает. — Пауза. — Но здесь это опасно. Поэтому учишься знать — и при этом делать вид, что не знаешь.

— Это не утомляет?

Лили засмеялась — на этот раз чуть дольше. — Очень. Но лучшего выхода нет.

Вернулась к расчёсыванию. Раз, два, три. Раз, два, три.

Нин-Сун легла на свою кровать. Уставилась в низкий потолок. В узкую щель, через которую теперь постепенно темнело.