Надер Мусави – Дом неба 1 (страница 1)
Надер Мусави
Дом неба 1
Дом Неба
Книга первая из трилогии «Забытые имена»
✦
Содержание
I Нин-Сун
II Лили
III Ночь первого обряда
IV Эн-Киду
V Набу-Шар
VI Лугаль-Бана
VII Год спустя
VIII Последняя запись
IX Табличка Нин-Сун
✦
Несколько слов перед началом
Эта книга не о Боге.
Она о людях, которые создали богов — и о цене, которую заплатили за это.
Пять тысяч лет назад в городе под названием Урук жили люди, которые боялись ровно так же, как боимся мы, любили так же, как любим мы, лгали так же, как лжём мы, и порой — в моменты, которых не ждали — прикасались к чему-то более настоящему, чем все их ложь, и вся их правда вместе взятые.
Эта книга о тех людях. О тех мгновениях.
Не о богах.
В этой истории пятеро:
Эн-Киду — семидесятитрёхлетний мужчина, который уже пятьдесят лет каждый день простирает руки к небу и произносит слова, не зная, верны они или нет. Пятьдесят лет каждую ночь он сидит один в подземелье храма в поисках ответа. Ответа он так и не нашёл — и, по всей видимости, не найдёт.
Нин-Сун — пятнадцатилетняя девушка из деревни Лагаш, чей отец имел долги. У неё глаза, которые видят, и руки, которые не умеют молчать. История рассказана преимущественно с её точки зрения — потому что она единственная, кто пишет.
Лугаль-Бана — сын Эн-Киду, двадцати лет. Однажды ночью он случайно открыл не ту дверь и увидел то, чего не должен был видеть. Теперь ему нужно сделать выбор — и ни один выбор не будет лёгким.
Лили — девушка, приехавшая из Эриду. Каждую ночь она расчёсывала волосы гребнем, который дала ей мать, — ровно сто раз. Ану явился её отцу во сне и велел привести дочь в храм.
Набу-Шар — молодой писец из Ниппура, двадцати двух лет. Он приехал учиться письму и счёту. Но в храме было кое-что, о чём никто не предупреждал его заранее. В том числе — девушка с глазами, полными вопросов.
Город, храм и его обитатели
В те времена — до того, как пришли и ушли империи, до того, как цари начали высекать свои имена на камне, до того, как мир принял нынешний облик — в те времена Урук был величайшим городом на земле.
Это понимал каждый, кто приближался к нему. Не со слов других — своими глазами.
Путник с севера шёл часами через выжженные равнины Месопотамии — те равнины, где летом воздух дрожал над землёй и горизонт колыхался, как вода. Где зимой северный ветер налетал без единой горы или дерева на пути и бил прямо в лицо. Где весной, после дождей, вдруг вся земля зеленела — словно ждала этого мига целый год.
Посреди этих равнин стоял Урук.
За день пути первыми открывались стены — высокие глинобитные стены, горевшие оранжевым в вечернем солнце. Путник останавливался. Делал вдох. И шаги его становились быстрее.
За полдня пути показывался зиккурат — семи ярусная башня с каменными лестницами, словно не люди, а сама земля пыталась дотянуться до неба. Путник останавливался. Поднимал руку, чтобы прикрыться от солнца. И сам не замечал, как губы его шевелились — в молитве, в возгласе или просто в том безымянном звуке, который вырывается из горла при виде чего-то очень большого.
У ворот начинали доноситься звуки — живой гул города, где тысячи людей дышали, говорили, работали, ссорились, смеялись. Путник останавливался. Прислушивался. И входил.
Тот, кто входил в этот город, уже никогда не оставался прежним.
Население Урука составляло пятьдесят тысяч человек.
В те времена — примерно за две с половиной тысячи лет до нашей эры — эта цифра казалась настолько огромной, что деревенские жители, услышав её, поначалу не верили. Пятьдесят тысяч? — переспрашивали они, широко раскрыв глаза. — Разве в мире столько людей?
В мире было и больше. И большинство из них в ту эпоху жили в Уруке.
Город был обнесён стеной — стеной из сырцового кирпича, десять километров по периметру, пять метров в высоту, с сторожевыми башнями через равные промежутки. Тот, кто смотрел снаружи, видел в этой стене преграду. Тот, кто жил внутри, видел стража. Оба были правы.
Между этими стенами кипели базары — не один, а десятки, каждый — своему товару. Рыбный рынок у канала, ткацкий — на северной улице, рынок металлов — в квартале кузнецов. И дома — от крошечных однокомнатных каморок в тёмных переулках до двухэтажных особняков купцов с внутренними дворами и прудами. И мастерские гончаров, плотников, ткачей, кузнецов, склады, храмы.
А в самом центре всего этого стоял зиккурат — как сердце, вокруг которого вращался весь город.
Зиккурат Эанна.
У зиккурата было семь ярусов. Каждый — меньше предыдущего. Выкрашенные лазурью, тёмно-красным и белым — цветами, которые были видны издалека и вблизи перехватывали дыхание. Широкие каменные лестницы поднимались с трёх сторон — тяжёлые, как дорога, выстроенная для существ крупнее людей.
На вершине зиккурата находилась небольшая комната — жилище бога. Место, куда не мог войти никто, кроме верховного жреца. Место, где, по верованиям людей, Ану — бог небес — порой спускался и сидел.
И зиккурат — со всеми его ярусами, коридорами, покоями и подземельями — был храмом Эанна. Домом Неба.
Домом, в котором разворачивается эта история.
Нин-Сун
Утром, когда Нин-Сун впервые вошла в Урук, ей было пятнадцать лет. Двое суток она толком не спала. Отец привёз её сюда — и теперь отпускал её руку.
Поговорим об этой руке — о том точном мгновении, когда рука дочери выскользнула из руки отца. Потому что порой самое важное в жизни случается в те краткие мгновения, когда у человека нет даже времени понять, что что-то происходит.
Рука Нин-Сун была небольшой — рука пятнадцатилетней девушки, большую часть жизни прожившей в деревне. На пальцах — следы работы: не от тяжёлого труда, а от обычных ежедневных дел — молоть зерно, кормить скот, таскать воду из колодца. Рука, умевшая держаться крепко.
Рука отца была крупнее. Грубее. С мозолями от лопаты и серпа на ладони. Рука, за которую Нин-Сун цеплялась с тех пор, как себя помнила — с тех пор, как умерла мать, и она осталась с этим отцом и этой рукой.
В тот миг рука отца выпустила её руку.
Тихо. Без усилий. Как человек кладёт на землю груз, который нёс долго — не от равнодушия, а потому что сил нести больше нет.
Потом отец повернулся и ушёл.
Нин-Сун слышала его шаги, удалявшиеся по каменным плитам врат Урука — шаги человека, который уходит. Звук становился тише. Тише. И стих.
Нин-Сун не обернулась.
Не потому что не хотела. А потому что знала: обернись она и увидь согнутую спину отца, уходящего прочь — она не сможет удержать слёзы. А плакать она не хотела. Не здесь. Не сейчас. Не перед этим белобородым незнакомцем.
Белобородого звали Ур-Наму. Это она узнала позже.
Ему было шестьдесят три года — хотя Нин-Сун тогда этого не знала. Борода была длинной, белой с проседью, и, судя по всему, давно решила дорасти до пояса — и никто не сумел её остановить. Одежда белая — холщовая белизна, выглядевшая одновременно чистой и старой. От него пахло священным дымом и чем-то похожим на сухие травы.
Но главным были его глаза.
Странного цвета — не карие, не зелёные, что-то между. Цвет речной воды в половодье. Цвет дня, когда небо ни ясное, ни пасмурное. Цвет чего-то, чему не подберёшь названия, но что узнаёшь: видел. Может быть, цвет ила.
Нин-Сун поняла это гораздо позже — что этот цвет что-то означал: что перед ней человек, который знает очень многое и не говорит ничего. Человек, научившийся видеть, но забывший показывать.