Н Савченко – Касание (страница 3)
Я пожирала глазами строки, пытаясь вникнуть в каждое слово. Пытаясь представить молодого Маяковского, склонившегося над красивой барышней с глубоким декольте, шепчущего своё «отойдите». Воображение так живо рисовало картину, что я почувствовала вечернюю прохладу, услышала пудровый аромат духов и треск лампы. Лицо поэта стало совсем живым, а я вдруг стала прекрасной рыжеволосой барышней. Похоже, этот обрыв станет для нас роковым.
А потом в голове завертелся калейдоскоп: нитка жемчуга на пышной груди рвётся, бусины рассыпаются по тёмному паркету, щёку жжёт, саднит – нужно приложить что-то холодное. В клетке бьётся канарейка, чернила растекаются по столу, портят дорогую французскую бумагу. В груди больно – давит, разрывает, сейчас задохнусь… Вспышка, потом ещё одна: то горячо, то холодно, то больно.
– Не вставайте, Маргарита. Сейчас принесут воды, не вставайте, – приказал кто-то. Голос показался таким приятным – тягучий янтарный мёд. Я с трудом разлепила веки, поднялась на локтях и в ужасе отпрянула. Надо мной, распластанной на полу библиотеки, нависал новый историк.
– Вы как? Отошли? – строгое, мраморно-белое лицо выражало сдержанную обеспокоенность.
– Вот, уже несу, держите, – пропищала Анастасия Павловна. Старушка-библиотекарша засеменила крохотными ножками, расплёскивая воду из гранёного стакана.
Меня усадили на диван, напоили водой с мерзким привкусом пластика и стали расспрашивать.
– Ты не ушиблась? Сидела вроде, читала, а потом как рухнешь. Боже мой, что ж это такое, – причитала библиотекарь, подавая мне то воду, то шоколад.
– Я в порядке. Так иногда бывает.
Пытаясь скрыть неловкость, я стала проверять, действительно ли всё в порядке: поправила воротник, одёрнула рукава, подтянула перчатки. Несмотря на моё смущение, историк не отводил глаз. Особенно от перчаток.
– Анна Павловна, не беспокойтесь. Сейчас позвоним кому-нибудь из знакомых и отправим Маргариту домой. Вам помочь собрать вещи? – преподаватель был совершенно спокоен, как будто каждый день поднимает с пола незадачливых третьекурсниц.
– Нет, я сама.
Уверенно встав с дивана, я бросилась к своему месту и стала наскоро закидывать вещи в портфель. Хотелось как можно скорее ото всех отделаться и выяснить, что же, чёрт возьми, произошло. Я ведь даже перчаток не снимала. Мысль о том, что теперь придётся отказаться даже от чтения, пугала не на шутку.
– Вы книгу уронили, возьмите.
Преподаватель протянул мне светло-голубой томик, едва сдерживая улыбку. Обложкой вверх. Я выдернула «Стихи о любви» из чужих рук и спрятала в портфель.
– Вам есть, кому позвонить? Родители, друзья, парень? – обронил преподаватель, оглядывая комнату в поисках несуществующих людей.
Анна Павловна, которая на протяжении двух лет видела меня исключительно в компании Полины, поджала морщинистые губы.
– Нет. У меня только тётя. Она ждёт дома. Мне пора, – я вложила в слова всю силу убеждения. Но этого оказалось мало. Константин Альбертович нахмурился, внимательно на меня посмотрел и заключил:
– Я вас отвезу.
Секундная пауза, несколько попыток отказаться, сиплое «поезжайте, милочка» от Анны Павловны – и вот я уже сижу на переднем сиденье серебристого авто. Преподаватель сел за руль, включил радио и уставился на дорогу. Будто меня здесь нет. Непередаваемая атмосфера.
Машина двигалась ровно, напряжённая рука водителя не отрывалась от руля, а голос из динамиков твердил:
Надо же, как символично, подумала я. И в тот самый момент поймала косой взгляд историка.
– Вы говорите на английском? – спросил он, убавив громкость.
– Немного. А вы?
– И я немного. Предпочитаю французский.
Какое позёрство, подумала я и не сумела скрыть саркастический смешок.
– Стойте, а откуда вы знаете, куда ехать?
– Вы мне сами сказали.
– Разве? Не помню такого.
Я мысленно вернулась в библиотеку и вспомнила каждое своё слово. И адреса в этом сценарии точно не было. Неужели моя феноменальная память начала подводить?
– Почему вы живёте с тётей? Где ваши родители? – спросил историк, будто имеет на это право. Я растерялась, но всего на мгновение.
– Мама умерла. Отца я не знаю.
Обычно после этих слов люди смущаются, бормочут извинения или соболезнования. Но историк лишь сдержанно кивнул и продолжил:
– Часто с вами случаются обмороки?
– А с вами?
– Никогда.
– Я не хочу обсуждать своё здоровье с преподавателем.
– Как скажете, – Константин Альбертович пожал плечами и сосредоточился на дороге.
Я воспользовалась передышкой и уткнулась в телефон. Привычным движением открыла заметки и стала записывать: жемчужные бусы, канарейка, чернила, бумага с вензелями. По обыкновению заметка делилась на четыре пункта: дата, время, образ, обстоятельства. Я помнила каждую свою галлюцинацию, каждую крохотную деталь. Но именно заметки помогали структурировать видения, отслеживать их частоту. Они давали иллюзию контроля. А контроль над своим состоянием – это именно то, к чему я всегда стремилась.
Я увлеклась записями и не заметила, как машина подъехала к знакомой пятиэтажке. Когда я оторвалась от экрана, преподаватель смотрел на меня в упор, не скрывая раздражения.
– Вы готовы выходить?
– Да, конечно, извините, – по лицу разлился жар. Сколько я так просидела? Почему нельзя было сказать сразу?
Пока я воевала с ремнём безопасности, историк обошёл машину, открыл дверь и подал руку. Я опешила. Он выжидающе приподнял бровь. Ну это уже слишком! Я придала лицу надменное выражение и, не касаясь предложенной руки, начала выбираться из авто. Но не учла одного нюанса – под моей ногой оказался не ровный асфальт, а тротуар. Нога угодила в щель, я потеряла равновесие и рухнула вниз с грацией картошки.
– Вам помочь? – преподаватель умело скрыл усмешку, но её тень всё же промелькнула.
– Спасибо, обойдусь, – я старалась казаться невозмутимой, а в голове стучало: «Господи, какой позор!»
– Это всё я виноват, неудачно припарковался, вот и хотел…
Историк попытался смягчить неловкость, но было поздно. Я с силой захлопнула дверь и пулей полетела к подъезду, совершенно забыв сказать спасибо. Мало того что неуклюжая, так ещё и невоспитанная. Блестяще!
Глава 3. Вам чай с сахаром?
Ругая себя последними словами, я пролетела три этажа, ввалилась в квартиру и заперла входную дверь на щеколду. Здесь этот стыд меня не достанет. Никто не достанет.
– Проходи, я уже заварила чай, – крикнула Вера Аркадьевна из гостиной.
Или все-таки достанет… Я потерла пульсирующие виски, собралась с силами и отправилась отбывать повинность. Вечерний чай был чем-то вроде традиции. После моего переезда фарфоровые чашки, которые долгие годы пылились в серванте, стали атрибутами повседневности. Каждый день тётя доставала новую чайную пару и сервировала кофейный столик возле двух кресел. Сначала я смеялась над этим англиканством, а потом разглядела в Вере Аркадьевне неплохого рассказчика. Так вечерний чай из обмена любезностями превратился в беседы о былых подвигах.
После пережитого позора говорить совершенно не хотелось. Как замечательно, что Вера Аркадьевна этого не требовала. Я уже раз пятнадцать слышала рассказ о театральных гастролях в Риге, но в истории по-прежнему всплывали новые подробности.
– А ты помнишь, какого цвета были глаза у того дирижёра? А платье сохранилось? А по какой именно улице вы гуляли?
Обычно я слушала с удовольствием, но сегодня то и дело поглядывала на часы. Подобные вопросы приводили Веру Аркадьевну в детский восторг, и она продолжала монолог с новой силой.
Каждый будний день в шесть часов вечера тётя красила губы алой помадой и шла гулять к реке. Я не знала, с кем она гуляет, в каких кафе обедает, почему даже в жару носит длинные юбки и блузы с рукавом. Тётя не вмешивалась в мою жизнь, а я мало что знала о ней. Идеальный баланс.