Н Савченко – Касание (страница 1)
Н Савченко
Касание
Глава 1. Выдыхай
Жужжащие лампы в коридоре университетского корпуса разом потухли. Как назло, поблизости не оказалось ни одного окна. Студенты столпились у кабинетных дверей, взволнованно перешёптываясь. До ушей доносились только обрывки чужих фраз.
– Почему так темно? В чём дело? – спросила я у чьей-то тени.
– Говорят, что-то выбило, – ответил кто-то из чёрноты.
– Все на выход! Не толпимся, сохраняем спокойствие! Через главный вход идём, зелёным горит вывеска, – крикнула женщина в самом конце коридора. И следом, будто для большего эффекта, взревели сирены.
Настойчивый поток подхватил меня, не спрашивая разрешения. Чей-то острый локоть ткнул под рёбра. Пальцы ног сплющились под весом чужого ботинка. Я жалобно всхлипнула, расставила руки шире и отвоёвывала немного пространства. Незнакомые лица мелькали, вырываясь из темноты всего на долю секунды.
Сердце стало громким, дыхание – прерывистым, и всё, что оставалось, – это несколько сантиметров воздуха между мной и омерзительно тёплыми незнакомцами. После очередного тычка я потеряла равновесие и схватилась за чью-то куртку. Шёлковая перчатка зацепилась за что-то острое и начала сползать. Я с силой рванула скользкую ткань и прижала руку к груди, словно её сломали. Подкатила паника.
На узком лестничном пролёте не осталось ни сантиметра свободного места, ни кубометра чистого воздуха – всё чей-то выдох или вдох. Толпа напирала и несла. А в голове пульсировала лишь одна мысль:
Я озиралась по сторонам в поисках открытой двери или окна, но широкие спины однокурсников заслоняли весь свет.
– Мила, ты?
Кто-то больно схватил меня за плечо, но тут же отпустил. В ушах загудело. Я продолжала вертеть головой, сама не зная зачем, и утратила всякую способность мыслить. Паника взяла верх.
Но всё закончилось так же резко, как началось. В лицо ударил холодный воздух, плечи ощутили свободу, и, открыв глаза, я обнаружила себя на давно знакомом крыльце. Я сделала резкий вдох, потом ещё один. Но ледяной воздух никак не хотел наполнять лёгкие. Меня качнуло. Нащупав опору у стены, прижалась затылком к холодному камню. Казалось, что мир нарисован крупными мазками.
И никто действительно не смотрел. Все взгляды принадлежали скрюченной фигуре, укутанной в бесформенное пальто. Стоя на последней ступеньке крыльца, охранник подсчитывал студентов и заунывно повторял:
– Никто никуда не расходится, ложная тревога. Две минуты – и пойдём обратно. Никто никуда не расходится…
Я выдохнула, уронила плечи и, ежась от февральской стужи, побрела к лавочке. Плотно натянутые перчатки сидели как нужно. Я сидела как нужно. Выдыхай, приказала я себе и огляделась.
В свинцовое небо врезались ветви деревьев, посаженных в прошлом тысячелетии. Цепкий ветер таскал мусор по площади, попутно кусая за ноги полураздетых студентов. Утренний туман успел рассеяться, и небо никак не могло решить, дождь оно извергает или снег. Я крепче прижала руки к груди и сосредоточилась на толпе, сквозь которую упорно пробиралась Полина. Взъерошенная, с широко распахнутыми глазами, она направилась прямо ко мне.
– Ты в порядке? Я вся промёрзла, даже куртку надеть не успела. Омерзительная погода, – она плотнее укуталась в палантин и поморщилась.
– Меня будто пожевали и выплюнули, – пробормотала я. – Ненавижу, когда толпа.
– Тяжело вам, интровертам. Но давай пострадаем потом. Ещё минута – и мы заработаем пневмонию, – Полина настойчиво потянула меня за локоть.
Аудитория 402, как ни странно, располагалась на пятом этаже, и треклятая лестница отняла последние силы. Я смиренно плелась за Полиной, считая в уме ступени. Шестьдесят пять, шестьдесят шесть… Тревога не отступала.
Когда мы добрались до кабинета, свободным оставался лишь первый ряд. Поля закатила глаза, мол, это я во всём виновата, и уселась прямо напротив лекторской стойки. Аудитория гудела. Кто-то обсуждал недавнюю прогулку, кто-то готовился к рубежному контролю, кто-то – к весеннему балу. И никому, ровным счётом никому, не было дела до моих странностей.
Дура, дура, дура… Выдыхай.
– Кстати, о птичках. Ты уже решила, в чём пойдёшь на бал? – Полина воспользовалась свободной минутой и начала допрос.
– Разумеется, уже присмотрела мусорный мешок цвета болотной зелени и очаровательные галоши, – съязвила я. – Ты же знаешь, что не пойду.
– Да сколько можно? Этот придурок давно выпустился, никто уже не помнит, – безапелляционно заявила подруга и была неправа. Я-то помню.
На первом балу парень, с которым мы состояли в подобии романтических отношений, подарил мне целых два чудесных танца. Примерно восемь минут мы покачивались как две переваренные макаронины, а потом он сослался на головную боль и исчез. История не была бы драматичной, если бы первую мою любовь не обнаружили на парковке с рыжеволосой третьекурсницей. И не просто обнаружили, а сфотографировали в недвусмысленной позе и скинули в общий чат. Душевные терзания о неразделённой любви давно стёрлись, а вот стыд, проступивший на щеках сквозь слой тонального крема, я помнила до сих пор. На следующий день виновник торжества сообщил, что всё это время мы были просто «хорошими друзьями», а рыженькая Юлия – это другая подруга, чуть более близкая. С тех пор я не дружу с парнями, не хожу на вечеринки и недолюбливаю рыжих.
– Долго ты ещё будешь беситься из-за того случая? Ну нарвалась на мудака, с кем не бывает. Что теперь, всю жи… – договорить Полина не успела. В кабинет вошёл профессор Савельев. Худощавое лицо с редкой седой бородкой раскраснелось, а впалые глаза беспокойно блуждали поверх студенческих голов. Вслед за преподавателем шёл кто-то ещё, но с первого ряда лица было не разглядеть.
– Я рад, что вы серьёзно восприняли мои слова и пришли полным составом. У меня важное объявление, – голос профессора дрогнул. Он вместе с незнакомцем так и остался стоять в проходе. – Сегодня к своим обязанностям приступает новый преподаватель истории: Константин Альбертович Гирс, – Савельев прокашлялся, поправил полосатый галстук и повернулся в сторону незнакомца. – Константин Альбертович, прошу. Ваше рабочее место.
По комнате прокатилась волна обеспокоенного шепота. Любопытные головы высунулись в проход. Савельев переминался с ноги на ногу, не зная, куда деть глаза. Зато новый преподаватель неловкости не испытывал. Уверенным шагом он приблизился к столу, развернулся и оказался прямо напротив нас. Высокий, бледнокожий, темноволосый и слишком молодой. Взгляд непроизвольно застрял на незнакомом лице.
– Приветствую. Извините, что меняю ваш привычный уклад в середине семестра, но так сложились обстоятельства, – голос у историка оказался глубоким, слегка шершавым. – Профессор ввёл меня в курс дела, так что можем начинать.
Савельев пробормотал что-то вроде «дальше сами» и исчез в противоположном конце аудитории. Новый преподаватель небрежно облокотился на рабочий стол, как будто тот всегда принадлежал ему, и окинул аудиторию пытливым взглядом. Он не суетился, не перебирал бумаги, не создавал видимость важности – просто стоял и смотрел. И выглядел чертовски важным.
– В первую очередь я хочу понять, с кем имею дело, – сказал историк, сцепив пальцы в замке. – Поэтому сегодня мы немного поговорим. Я буду спрашивать, а вы отвечать.
Недолго думая, историк выбрал первую жертву и задал вопрос о Французской революции. Одногруппник на заднем ряду промямлил что-то невразумительное, но преподаватель не стал его поправлять. Лишь брезгливо поморщился и перешёл к следующему. Полина насупилась и вгрызлась глазами в конспект.
Падение Берлинской стены, создание Евросоюза, референдум о независимости Шотландии – вопросы сыпались как камни с горы. И каждый, кому выпадала сомнительная честь отвечать, съёживался под пристальным взглядом нового преподавателя
– Вы, третий ряд слева. Назовите имя, – Константин Альбертович говорил отрывисто и сухо. Чем больше людей он опрашивал, тем более раздражённым становился.
Но «третий ряд слева», в отличие от остальных, не растерялась. Девушка выпрямилась, перекинула копну пшеничных волос через плечо и слегка подалась вперёд. Ровно настолько, чтобы смотреть на преподавателя из-под опущенных ресниц.
– Катерина Лебер, историческое архивоведение.
Историк едва удостоил её взглядом и продолжил:
– Назовите три основных критерия для оценки подлинности архивного документа?
Катерина вскинула брови, будто удивилась, а потом пропела нежнейшим из голосов:
– Анализ бумаги, чернил и шрифта, исторический контекст, архивная маркировка.
Историк посмотрел на неё чуть пристальнее.
– Допустим. Какой ключевой источник используют для реконструкции социального состава городского населения Российской империи XVIII века?
– Я, эм. Метрические книги?
Огонёк интереса в глазах преподавателя угас. Раздосадованная Катерина закусила малиновую губу и села глубже. Давно я не видела на этом кукольном лице такого искреннего разочарования.
– Прошу заметить, что вопросы реконструкции социального состава не входят в программу этого курса, – подал голос профессор Савельев, наблюдавший за коллективным провалом с последнего ряда.