N.O.K. – Граница Бёрда (страница 4)
Фон Хольц, в отличие от большинства, встречал каждую подлодку с выражением скрытого удовлетворения. Он проверял списки, беседовал с офицерами, отмечал прибывших. В его жестах чувствовалась уверенность человека, которому открылась цель. Он знал, к чему всё ведёт, – и эта уверенность тревожила Крамера больше всего. Фон Хольц уже не был просто штурмбаннфюрером. Он стал чем-то вроде хранителя проекта. Его вера была слишком спокойной.
– Они едут добровольно? – однажды спросил Крамер, наблюдая, как люди покидают подлодку.
Фон Хольц смял в руке список, как ненужный документ.
– Добровольно или нет – это неважно, – сказал он. – Важно то, что они здесь. И то, что мы все пойдем до конца.
– До какого конца? – холодно спросил Крамер.
Фон Хольц посмотрел на него так, будто удивился самой постановке вопроса.
– До того, ради чего начался Порог.
Ответ не прозвучал. Но Крамер понял: для фон Хольца «конец» – не поражение, а цель.
Чем дольше продолжалось прибытие людей и грузов, тем сильнее менялась атмосфера базы. До этого она была похожа на рабочий муравейник – слаженный, но лишённый индивидуальности. Теперь же подземные ангары становились похожи на временный штаб беглецов, а проход в хребте – на одновременно вожделенный и страшный вход, о котором шёпотом говорили возле печок, как о границе между двумя мирами.
Однажды ночью Крамер проснулся от тупого глухого звука, похожего на приглушённый взрыв глубоко под землёй. Он вышел наружу – и увидел, что многие тоже услышали. Солдаты стояли, озираясь, словно ожидая, что звук повторится. Но тишина вернулась быстро, словно ничего не было. Лишь воздух был чуть теплее, чем обычно. А свет от прожекторов отражался от льда с едва заметным золотистым оттенком, которого раньше не было.
На утро инженерный батальон доложил, что внутри прохода упала часть ледяного свода. Но никто не нашёл упавших обломков – будто лёд просто исчез. Ни воды, ни следов разрушения. Только новое углубление, будто тоннель сам решил стать шире.
Крамер почувствовал знакомый холод под сердцем. Проход рос. И делал это не благодаря людям.
Фюрер в те дни появлялся на поверхности всё чаще, тот, кто ещё недавно был символом государства, теперь казался частью ландшафта – безмолвной фигурой, которая не давала приказы, а лишь присутствовала. Иногда он стоял на месте часами. Иногда – появлялся в самом глубоком блокпосте, куда другим вход был закрыт. В его глазах не было ни сомнений, ни растерянности – только сосредоточенность, будто он узнавал то, что давно видел.
В какой-то момент Крамер осознал: Фюрер не изучал проход. Он вспоминал.
Тогда Крамер впервые подумал о словах прибрежных офицеров:
Но завершить что? На это ответа не было.
Подлодки продолжали приходить, хотя Европа уже почти перестала существовать как единый организм.
И пока весь мир оживал после войной, здесь на ледяном краю Земли начиналось другое – бегство ради перехода.
Южный бег.
Бег не от поражения.
Бег к неизведанному.
**ГЛАВА IV
БЕТОН ПОДО ЛЬДОМ
(1945–1946)**
К лету 1945 года база уже не напоминала ту скромную научную станцию, какой была семь лет назад. Она стала похожа на подземный город, построенный людьми, которые втайне надеялись, что никто никогда не узнает, что здесь произошло. На поверхности она выглядела всё той же группой ангаров, металлических контейнеров и прожекторов, но под ней, в сети тоннелей и укреплённых помещений, шла работа, от которой зависела судьба проекта.
Главный тоннель теперь был шириной почти в пять метров. Его стены, ранее небрежно отрубленные кирками, стали гладкими, укреплёнными металлическими рамами. На полу появились рельсы – две параллельные линии, уходящие вглубь темноты, в сторону, куда ни один человек ещё не дошёл. По рельсам двигались тележки, нагруженные цементом, инструментами, генераторами, ящиками неизвестного содержания. Звук колёс на холодном металле стал частью постоянного фона – будто медленный, монотонный пульс прохода.
Работа шла круглосуточно, иногда казалось, что сам проход ускоряет её, будто стенам нужна эта новая форма, будто они прогибаются навстречу человеческим усилиям. А иногда, наоборот, – что стены сопротивляются, и металлические балки гнутся, будто изнутри по ним кто-то ударяет.
Крамер всё больше времени проводил внутри тоннеля. Не из желания, а из необходимости – без него работу нельзя было контролировать. Но отсечённость от нормального мира всё сильнее и сильнее давила на него. С каждым днём он чувствовал, что пространство вокруг как будто меняется. Не физически – внутренне. Словно они углублялись не в землю, а в некий слой мира, который не должен был быть доступен ни однаму человеку.
Даже звуки шагов стали другими. Он не отдавался обычным эхом, а гас, как будто туннель впитывал его, и звук исчезал раньше, чем должен был. Крамер однажды заметил, что если остановиться и прислушаться, можно услышать очень слабый, глубокий гул. Не механический – скорее, естественный, но не похожий ни на ветер, ни на геотермальные процессы. Гул напоминал далёкое движение огромных масс, что-то вроде подлёдного течения. Но здесь не было воды.
Однажды, наблюдая за креплением очередного сегмента, Крамер увидел, как один из солдат вдруг замер, уставившись в сторону стены и побледнел так, будто увидел нечто ужасное. Крамер подошёл, чтобы спросить, что случилось, но солдат лишь едва слышно прошептал:
– Там… вроде… будто тень. Без формы. Она двигалась. Но… стену не освещали…
Он осёкся.
Крамер оглянулся – стены были пусты.
– Усталость, – сказал он, хотя сам не верил в эти слова. – Пойдите наверх, отдохните.
Фон Хольц, который наблюдал за этим издалека, позже подошёл к Крамеру.
– Солдаты говорят слишком много, – сказал он. – Усталость и страх делают людей болтливыми.
– Они не боятся темноты, – тихо возразил Крамер. – Они боятся того, что в ней нет ничего и того, что там может быть.
Фон Хольц усмехнулся.
– Это одно и то же.
В 1946 году начался новый этап работ. По приказу сверху – не говорилось, чьему именно – начали укреплять старые периметры, прокладывать дополнительные линии связи, устанавливать новые генераторы. Казалось странным: ничего ещё не было завершено, но всё уже укреплялось, словно готовилось к нагрузке или присутствию, которое могло сломать любую человеческую конструкцию.
С каждым днём Крамеру всё труднее было понять, что происходит за пределами базы. Внешний мир исчез – радиосвязь, хоть и работала, стала более глухой; сводки теперь напоминали лишь фон, шум далёкой реальности. Здесь, подо льдом, время двигалось иначе. Минуты могли длиться как часы, а ночи – казаться мгновенными.
Фюрер в эти месяцы появлялся редко, и почти всегда без сопровождения. Его часто видели у самого входа в тоннель, реже – глубже, где стояла новая охрана. Никто не слышал, чтобы он разговаривал с кем-то, даже с фон Хольцем. В его присутствии люди чувствовали странное давление, будто пространство рядом с ним становилось плотнее. Казалось он принадлежал не только этому миру, или принадлежал ему больше, чем все остальные.
Однажды Крамер случайно оказался рядом, когда Фюрер остановился перед входом в тоннель. Он стоял совершенно неподвижно, наклонив голову, будто прислушивался. В слабом свете прожектора его глаза казались стеклянными. Крамер заметил легкое дрожание пальцев на руке, после чего – столь же лёгкое замирание. Складывалось впечатлении, что он слушал ответ, который мог услышать только он.
Крамер хотел уйти, но не смог – что-то удерживало его. Фюрер вдруг медленно повернул голову в его сторону. И их взгляды встретились. В этот короткий миг Крамер увидел то, что запомнит до конца жизни: не взгляд человека, а взгляд сущности, которая наблюдает за ним как за временным, и ненужным явлением.
Фюрер отвернулся первым – и этого оказалось достаточно, чтобы Крамер осознал: он стоял рядом не с лидером страны, а с человеком, который смотрел вглубь тоннеля не с надеждой, а с узнаваниями.
Как будто он уже был там.
Осенью 1946-го проход стабилизировали. Его глубина стала такой, что рельсы уходили во тьму, куда не проникал даже отражённый свет прожекторов. Внутри тоннеля пахло холодным железом и чем-то ещё – тонким, как металлический вкус крови. Воздух там был немного теплее, чем снаружи, и это тепло было не земным.
Крамер понял: цель уже близка.
Фон Хольц понял: момент скоро наступит.
Фюрер понял: путь открыт.
Все работы завершались. Проход был готов.
И всё в базе – люди, техника, сами стены – ждали команды, которая должна была прозвучать.
Но никто не мог сказать, кто её даст.
И откуда она придёт.
**ГЛАВА V
ШЁПОТ В ДОКЛАДЕ
(осень 1946)**
Осень в Антарктиде не отличается от зимы. Нет границ между сезонами – только тонкие изменения в цвете неба и в характере ветра. Он становится суше, будто приносит с собой не холод, а пыль издалёка. В этот период тишина вокруг базы становилась особенно плотной, и каждый звук внутри казался громче, чем должен быть. Люди в лагере двигались быстрее, чем обычно, будто инстинктивно пытаясь не дать тишине поглотить их.
Крамер в эти дни почти не спал. Он жил между лабораторией, тоннелем и временным штабом, в котором теперь хранились отчёты о каждом шаге проекта. Его дневники стали неразборчивыми, полными напряжённых записей о симптомах, странных снах и звуках, которые он слышал ночью. Все чаще он ловил себя на мысли о том, что слушает стены, а не людей.