Н. Мар – Либелломания (страница 40)

— Думаешь, получится?

— Да, — сказал он, видимо, чтобы я перестала хрустеть костяшками. — Ты всё помнишь?

— Да.

— Всё поняла?

— Да.

— Если он начнёт отпираться, не настаивай.

— Да.

— Ты сможешь связать больше двух слов? Было бы очень кстати.

— Да. Да, смогу.

— Больше двух разных слов, Эмбер.

— Я в порядке, — связала я.

— Встряхнись, пока не поздно.

К нам уже кто-то шёл, шаги разносило по кулуарам. Свет неровно брезжил из дальнего прохода. Сателлюкс. Чтобы не терять времени и не разжимать зубов, я сама залезла во внутренний карман куртки Бритца и достала камни. Стоило коснуться его промокшего воротника, он спрятал руки за спиной.

— Извини, — я смутилась.

— Не хотел спугнуть, вдруг ты собиралась залезть мне в трусы? В качестве компенсации за филармонию.

— Филармонию?

— Кармин. Первая встреча лицом к лицу. Ну, тот спортзал в Кумачовой Веч… — его взгляд заморозил воздух, а моя температура подскочила на градус. — Что, у тебя правда нет отдельного чулана в голове, где слово «филармония» набрасывает на тебя пелену содрогания?

Я зажмурилась, зажала переносицу пальцами, и когда открыла глаза, какой-то тумблер внутри меня щёлкнул. Коридор с шагами был гораздо длиннее, чем показалось вначале. Это было плохо, потому что мы вляпались в этот разговор, и хорошо, потому что… мы вляпались в этот разговор. Он подбросил крови мне в голову.

— Если это ударяет по злодейскому эго, Бритц, то башня моей ненависти так переполнена твоими грехами, что для чулана с филармонией просто не хватило места. И мне-то он зачем? Это же ты потом пожалел. Сам расхламляйся.

— М-м. Нет, не пожалел.

— Ты назвал себя придурком. Правда, на октавиаре. Может быть, ты имел в виду…

— А, пф-ф, — он противно рассмеялся, — есть же разница между «стыдно» и «пожалел». Эмбер, не переоценивай мою порядочность. Злодеи, бывает, делают то, что им не хочется. Но уж будь спокойна: то, что им хочется, делают всегда. За моральными принципами — к… — он запнулся, выбирая, кого поставить в пример, но я бы на его месте вообще не продолжила, — к Волкашу.

Из прохода за спиной Бритца выскочил сателлюкс. Профессор Скварке, который появился следом, был эпически стар и клочковато сед, но глаза в витраже морщин горели такие синие, каким позавидовало бы море. Широкие в полутьме, зрачки были островом в этом море, оставалось лишь надеяться, что учёный без привета. Он был в белом форменном комбезе. Измятом настолько, что это вскоре можно было принять за особенность ткани.

— Профессор Индиг Скварке, — представился он захватывающим басом. — Мне передали, что вы привезли фламморигаму. И какие-то бредни к ней в придачу. Какие ответы вам нужны?

— Мы должны понять, причастен ли шамахтон к смерти грабителей, — сказала я, потому что профессор смотрел прямо на меня.

Индиг Скварке молчал, и я пересказала всё так, как научил Кайнорт. Только не стала добавлять, чем грозит отказ от сотрудничества, потому что всё равно не умела шантажировать с тем же блеском, что Бритц. Кроме того, профессор производил впечатление человека, способного догадаться о возможных последствиях и без этого твиста. Он качался на каблуках и пощипывал бакенбарды. В конце я показала видео, на котором лидмейстера Жуайнифера обволакивает и запечатывает в лазурит. Профессор взглянул на камни у меня в руке и позвал нас за собой в коридор.

— Я никогда прежде не наблюдал такого эффекта и не слышал о подобной смерти, — сказал он на ходу. — Если только это не видеомонтаж. Но полагаю, это вы уже исключили.

— Мы изучили камни, — прошелестел Бритц, и, пока на него не цыкнули, я спросила:

— А шамахтон мог бы… навредить им на расстоянии? Или, может быть, каким-то образом кто-нибудь мог создать оружие на основе этого феномена?

Всё это время профессор мотал головой. Он вывел нас в атриум, где развернулся и поднял палец, чтобы мы вняли:

— По планетарным меркам Урьюи совсем ребёнок. Она может поднять ураган в пределах нескольких километров или сбить гломериду колебаниями газа в стратосфере, да и то — если звездолёт окажется прямо над островом. Даже вода для неё слишком плотная. Всё, на что она способна, это сотрясти нижние слои моря. Однажды это разбудило подводный вулкан, и цунами напугало охотников до приключений. Вот и всё. Но минералы, — он взял осколки кальцита и лазурита, — минералы такие, как эти, ей не под силу. Я даже не представляю, что это за технология. С точки зрения догматов науки это совершенно невозможно, и неудивительно, что ассамблея подумала на шамахтона. Впрочем, вы сами скоро убедитесь…

— А с научной точки зрения — что она за существо?

— Разумная часть ядра. Плазмоид. Внутри него магнитное поле, оно упорядочивает заряженные частицы плазмы. Наши нейронные связи — подобие того, что обеспечивает мыслительный процесс шамахтона. Они живут… — Скварке опять пощипал бакенбарды, подбирая слова, — или, как приверженец доказательной науки и противник журналистских штампов, я бы сказал, водятся внутри планет с магнитным полем. Они его создают. Пока они активны, биосфере не угрожает солнечная радиация.

— Как же так случилось, что о них почти никому не известно?

— Потому что шамахтоны не нашего ума дело, — отмахнулся профессор. — Урьюи открылась нам случайно. Тысячу лет назад сюда упал метеорит. И шамахтона частично выбросило наружу. Выплеснуло, как чай из пиалы. Из-за сдвига тектонических плит она не смогла вернуться обратно. Её зажало. Застряла барышня наполовину там, наполовину тут. И могла замёрзнуть и умереть. Так оно почти и случилось. Вы, наверное, проходили в школе малое глобальное похолодание?

— Наверное. Я не… уверена, — я покосилась на Бритца, который машинально кивал, хотя он-то уж точно не проходил школьный курс географии Урьюи. Вот жук. Профессор, впрочем, спросил только риторически, уверенный, что абсолютно все помнят глобальное похолодание как вчерашний день. И продолжал:

— Из капель её плазмы, которые брызнули на сильвесту, появились фламморигамы. Они согревали Урьюи, а потом сосланные шчеры разработали программу по поддержке популяции фламморигам. Вывели для них идеальную породу сильвесты. Мы продолжаем ждать нового сдвига коры, который, может быть, позволит шамахтону наконец вернуться в ядро. По её словам, она лежала в нём, свернувшись как пружина.

— Постойте, вы сказали… «по её словам»? — опешил Кайнорт.

Профессор посмотрел на него с нескрываемым раздражением человека, который терпеть не может тупых студентов, а мы вдвоём сейчас являли именно таких:

— А кто, по-вашему, должен отвечать на вопросы о шамахтоне? И как, по-вашему, мы узнали её историю? Прочитали в комиксах?

— Мы сможем поговорить с шамахтоном? Прямо с ним? На самом деле?

— С ней. Да, аквадроу сможет, — буркнул Скварке, довольный произведённым на эзера эффектом. — После того, как три недели фламморигамы не приходили, оплакивая детёныша в гроте, Урьюи решила говорить только с активными диастимагами. Она поглощает свободные диастимины из потока, который окружает активного мага, и компенсирует энергию, которую тратит на разговор. Диастимагу это не навредит. А у пассивных такого потока нет, поэтому… поэтому вы останетесь со мной за барьером.

Мы с Кайнортом переглянулись, и восторг с него как рукой сняли:

— Профессор Скварке, Вы точно не скормите её хтонической твари?

— Ещё один намёк на жертвоприношения в храме науки, и я выгоню вас прочь!

— Простите, профессор Скварке, — Бритц опустил ресницы. — Никак не избавлюсь от привычки опираться на предыдущий опыт.

Впрочем, если бы этот вопрос не задал Кайнорт, это обязательно сделала бы я. Очевидно, профессор жил в своём особом замкнутом мире высокой науки, может быть, даже не зная, что была война, и что по берегу разгуливают вооружённые до зубов горбатые зомби. Если он и не кормил хтонь девчонками, то уж точно скармливал ей всё своё время. Он подошёл к одной из дверей, точно такой же, как и другие в атриуме: без петель и ручек. Она выглядела как нацарапанный на стене портал. Скварке приложил ладонь и толкнул от себя:

— Проходите в манеж, сударыня, а мы с вашим пассивно агрессивным другом побеседуем здесь.

На лице Бритца застыло выражение обречённого на растерзание. Я заметила, он не любил людей, которые превосходят его в ехидстве, но которых при этом нельзя просто взять и убить. У его раздражения было только два полюса: сарказм и керамбит. И если Кайнорт терпел поражение в дуэли на колкостях, то невозможность немедленно избавиться от собеседника или, на худой конец, пригрозить, повергала его в уныние. Я позлорадствовала и шагнула в манеж инкубатора.

Глава 16

На всякий случай прощай

Стены, обнимавшие цилиндрической формы зал, покрывала амальгама. Она отражала одну искажённую страхом шчеру. А в центре зиял широкий колодец. И круглая платформа парила посередине. Я полюбопытствовала, вытянув с безопасного расстояния шею, как гусёнок: разлом уходил на такую глубину, что в ней терялся свет потолочных софитов. Через эту бездну перебросился узкий мостик. После секундного колебания я перешла на платформу, и мостик исчез в стене колодца. Платформа завибрировала, статика пощипывала меня сквозь подошвы. Эта малоприятная щекотка, как после онемения, расползалась по всему телу снизу вверх. Из разлома поднялся голубой жгучий парок. Покалывание усилилось, но больно не было. Просто озноб. Мандраж. В кишках заурчало. Наверняка от меня разило адреналином.