Н. Мар – Либелломания (страница 41)

Частички пыли в голубом облаке ионизированного газа светились бесформенными сгустками, катались по магнитному полю. Как шаровые молнии. Воздух вокруг меня зашевелился. Получив энергию диастиминов, пылинки начали собираться вместе. Засияли ярче. И в голубом облаке плазмы появилась фигура. Она то распадалась на комочки, то поворачивалась таким образом, что глаз улавливал гештальт, но тотчас терял эту целостность и искал снова. А шамахтон менялся, будто пытался подстроиться под меня. Под определённым углом мешанина хаотичных частичек наконец собралась в объёмное изображение, как на стереокартинке для тренировки аккомодации зрения.

— Человек, — сказала фигура.

Голос был ничем не окрашен. Словно полифония: мужской и женский, детский и зрелый, натуральный и синтетический. Урьюи не обращалась ко мне. Она констатировала факт по результатам анализа и соткала из себя копию того, что наблюдала. Но её рот открывался у основания шеи. И это выглядело не ошибкой, а пренебрежением деталями. Будто шамахтон приготовил модель по черновому списку, где у человека просто должны быть две руки, две ноги, голова и рот. Побросать в кастрюлю, перемешать, варить на медленном огне. «Что ж, — успокаивала я себя, крупно дрожа, — большинству людей сложно в точности срисовать даже бабочку с натуры, не говоря уже о человеке, которого так трясёт». Индиг Скварке назвал шамахтона ребёнком, так что мне ещё повезло, что, изображая меня, она не стала огурцом с четырьмя палками.

— Я Эмбер.

— Я Урьюи.

Камушки чуть не попадали с моей сырой ладони в колодец:

— Я только хотела… показать тебе. Ты знаешь, что это?

И я протянула их ближе. От жарких пальцев шамахтона, этаких плазматических отростков без кисти, к моей руке полетели импульсы молний. Они заплясали у меня на ладони, царапая камень и мои пальцы. На этот раз рот Урьюи раскрылся под рёбрами:

— Человек.

— Что? — удивилась я на вдохе, но секундой позже сообразила: — О, конечно. Правильно. Там внутри останки человека. Скажи, то, что его… заключило в эти минералы, это оружие шамахтона?

— Да.

— Это твоё оружие?

— Нет.

Вот я уже и не знала, что спросить дальше. Урьюи отвечала слишком быстро. Немедленно. Как компьютер, скорость мышления которого многократно превосходила мою. Я буквально не успевала произнести последний звук, как уже получала ответ. Но я, в свою очередь, обдумывала каждое слово. Второго шанса не будет.

— Пожалуйста, взгляни ещё раз. Может быть, это твой… какой-то случайный… побочный эффект?

— Тогда целенаправленный будет ещё сильнее. Я так не умею. Я ещё слаба.

— Профессор Скварке так и сказал. Просто нам важно было услышать от тебя.

— И я никому не делаю больно, — опять почти перебила меня Урьюи. — Это неправильно. Это ведь больно.

Кайнорт Бритц не шевелился и моргал чуть медленнее, чем обычно. Его взгляд скользил по безупречно выбеленной стене и вдоль щели портала в поисках того, за что можно было бы уцепиться. Бросить якорь. Иначе взгляд, словно луч в вакууме, мог метаться туда-сюда бесконечно. Или до тех пор, пока не потеряешь сознание.

— Вам всё ещё нравится на Урьюи? — спас его профессор, в бакенбардах которого мог бросить якорь целый авианосец.

— Боюсь, что да.

— Это очень плохо. Я не верю, что пауки и тараканы уживутся. Эта пружина развернётся рано или поздно, вопьётся в обе стороны.

— Ассамблея делает всё, чтобы не допустить горячей войны.

— Делает всё? То, что вам следовало бы сделать, написано на каждом заборе. Что! Думаете, мы тут в вакууме живём?

Надписей «Тараканы, убирайтесь!» в Эксиполе было даже больше, чем «Паукам вход запрещён». Кайнорт не ответил, его вниманием опять владела щель закрытого портала, в котором исчезла Эмбер. Он коснулся белой стены и почувствовал холодок на границе с дверью. Гулкий бас профессора сотрясал атриум:

— Шамахтоны как дети: если дома порядок, они смирные. Каждая новая война или экологическая катастрофа подают им пример. Что вот это всё — в порядке вещей. Что и ей так можно. Если бы шамахтоны принимали чью-то конкретную сторону, так нет: худо придётся и нашим и вашим. Вот, например, Брана! Может быть, слышали о ней?

Бритц кивнул. Он провёл на Бране три года. Тираны династии Зури утащили планету в гиперпространственный карман, чтобы управлять магнетарными пушками и воевать почти непрерывно. Никто не знал почему, но вскоре флора Браны целиком стала ядовита, а все животные — хищниками. Расплодились аномальные зоны с кровоточащими лесами, температура росла, несмотря на стабильное искусственное солнце. Ад, да и только.

— Её шамахтон, должно быть, пришёл в ярость, — Скварке раздражённо хлопал себя по бокам, не вынимая рук из карманов. — Кому бы такое понравилось?

— Этот портал, он заперт сейчас?

— Что? А, да, разумеется. Некультурно прерывать шамахтона, — резко заметил Скварке. — И профессора, кстати, тоже. Так вот, на Бране…

— А если что-то пойдёт не так? Эмбер Лау несказанно не везёт в последнее время. Она сможет выйти?

— Нет. И уберите руки от портала, ради бозона, это опасно!

— Или позвать на пом…

— Нет, нет и нет. Таймер установлен на полчаса.

Бритц вдохнул на счёт «четыре» и выдохнул на «восемь». В самом деле, а если там всё нормально? Да что значит «если»? Одной силой его фантазии с людьми не случаются неприятности, он проверял неоднократно. Он посмотрел на комм, но не мог вспомнить, сколько было времени, когда она ушла.

— Я думаю, уже достаточно.

— Прошло только пять минут, — возмутился Скварке. — Неужели вопрос жизни и смерти можно прояснить за пять минут?

— Эмбер сообразительная.

— Вот теперь вы мне нравитесь. Ха-ха, о да. Знаете, я впервые такое наблюдаю. Эзера, настолько искренне переживающего за шчеру. Даже стал слышнее акцент, хотя я полагаю, вы так часто болтали на октавиаре, что теперь и на родном говорите с шероховатым прононсом. Так? Вас колют этим в ассамблее? Скажи я, что для разблокировки вам нужно отрезать себе руку, вы бы только уточнили, правую или левую, — он коснулся двери и, толкнув легонько, пошатал её туда-сюда, не открывая. — Смотрите, вы накапали тут крови, пока терзали керамбит. Манеж не заперт, у нас тут не тюрьма. Аквадроу выйдет, когда закончит разговор.

Бритц зажал порез краем рукава. Профессор, в свою очередь, не стал нравиться ему больше даже на чуточку.

— Вы любите доводить опасных зверей, — заметил он.

— Я люблю экспериментировать. А холодные звери — самые опасные. Да, а как там ваш тарталёт?

— Так себе.

— Тогда хорошо, что я послал своих людей. Да не напрягайтесь так, вам не надоело? Это инженеры. Мы лишь должны убедиться, что вы точно улетите и что никто из вас не отвлекает внимание, чтобы выкрасть что-нибудь ценное.

— Вы тоже опираетесь на прошлый опыт?

— Те двое эзеров, — проворчал Скварке и раздражённо провёл пятернёй по седой шевелюре, — они тоже прилетели узнать о шамахтонах. Якобы! Абб Кут, так, если я не ошибаюсь, представился тот, кто задавал вопросы, пока второй забрался в питомник и украл фламморигаму. В конце они встретились на берегу и были таковы.

— Аббенезер Кут интересовался шамахтонами? — переспросил Кайнорт. — Но зачем ему?

— Он сказал, что знает одного… одну, которая спятила и вдруг зачастила на поверхность. Буянила, так скажем. Кут описал планету вкратце… Я сказал, что немудрено шамахтону спятить на планете, где принудительно лечат психопатов и разных помешанных, и посоветовал убираться оттуда, пока не поздно.

— Так. И?

— А он стал выспрашивать, как убить их шамахтона.

Глаза Бритца стали белее стены и ярче сателлюкса. Он словно потянул за ленту, и коробка приготовилась отдать подарок, осталось только открыть:

— И как?

— Никак! — крышка прихлопнула любопытные пальцы. — Взрослого шамахтона не убить ни-как.

— Значит, это всё? — спросила я, получив и так слишком много.

Фигура облетела разлом по кругу и вернулась точно на прежнее место. Она ещё раз вытянула руку, прямо из живота. Вырастила пальцы на одной линии, как расчёску, и пустила молнии от них к моему лазуриту. Внезапно её рот каким-то чудом оказался на лице и даже почти на естественном месте:

— Другой человек привёз кусок человека, запертого в обсидиане. Из другого мира. Твёрдого и холодного, как алмаз. Их шамахтон жесток и очень силён, — Урьюи умолкла, но потом добавила: — Это взрослый шамахтон.

— Почему ты сказала «жестокий»? Он убивает много?

— Он убивает красиво.

— Ты видела, знаешь его?

— Я видела только свои недра и этот зал, — пояснила Урьюи, и я поняла, что могла бы и сама догадаться. — Но ещё помню, как скиталась по вселенной с другими протошамахтонами. Зёрнами. Ищи ответы на безумных планетах. Там, где мало жизни и много боли.

Модель человека рассеялась, сгустки пыли поредели. Жар, который опалил мне ресницы и высушил глаза, наконец ушёл. К моему островку протянулся мост. Я шла, обливаясь потом от макушки до пяток, за ушами чесалось, а капельки щекотали под коленями. Панели вызова работников нигде не было, но, к моему удивлению, дверь поддалась лёгкому толчку. Сквозняк из коридора забрался мне в рукава и за шиворот, меня передёрнуло. После ослепительного шамахтона глаза ещё не привыкли к темноте, и, следуя на запах, как пещерная саламандра, я зарыла нос в складки амбры, табака, кофе и бергамота. На этот раз он не прятал руки.