Н. Мар – Либелломания (страница 13)
— Бубонна… умеет она коротко и без обиняков. Да, я вместе со всеми ждала дядю Лешью и Волкаша с ответным ударом. А теперь знаешь что? Я больше не хочу войны. Только не здесь. Мы только дышать начинаем, и опять? Не будет лёгкого пути, злодеев побьют только другие злодеи. Я их видела. Я тоже им была. Мы согнули злодея силой, но нельзя поставить его на колени не испачкав руки. Можешь мне верить, я поставила. И что натворила потом? И если опять война, достанется не только тем, кто виноват, не по адресу, а всем подряд. Прайд Сокрушителей взять: они своих не пожалели, а нас пожалеют? Об имперских методах вообще молчу. Может, и лучше, что нас просто оставили в покое.
— Думаешь, уживёмся?
— Там, в небе — до чёрта планет, где расы ненавидят друг друга!
Злайя выпрямилась, как на колу, и завертела головой, но Бубонна уже ушла, и мою ересь никто не слышал.
— Ты пацифист, — грустно улыбнулась Злайя.
— Злостный.
— Битый пиксель на экране фильма о войне. Только ты не говори так ни с кем, слышишь? Дойдёт до Джио — он тебя со свету сживёт.
— Молчу. Но скажи, что ты не такая. Я хочу, чтобы ты спокойно вырастила здесь детей. И чтобы, может быть, когда-нибудь и я.
— Отболело? — тихонько спросила она.
— Шесть лет прошло.
— Я думаю… ты прости, но я думаю, хорошо, что личинка погибла.
Я кивнула на автомате. Этот разговор я никогда не поддерживала.
— Ты… Ты и сейчас уверена, что правильно сделала? Пойти наперекор примуле… Оставить ребёнка от
— Да.
Тем вечером я пешком, сняв опять туфли, пришла по норковой траве прямо в Пропащий овраг. Там был покой, живой покой. Ни ветерка, ни звука, ни движения. Только запах земли, воды и лесных ягод. В это время года солнце, едва зайдя за горизонт, возвращалось назад и, словно подумав, снова катилось спать. Этим чудом мы были обязаны особенности прохождения Урьюи своего перигелия, когда скорость полёта вокруг солнца превышала скорость вращения планеты. И хотя это не время поворачивало вспять, но мысли вернулись на шесть лет назад.
Через два месяца после возвращения с Кармина я потеряла сознание прямо на улице, по пути из лавки домой. Я жила в Крестовичном отшельфе под присмотром кузенов, сыновей дяди Лешью. Тогда ещё наши верили, что Лешью Лау соберёт тыловой фронт, и все шишки за поражение доставались мне. Хотя бы эзеры с диастимагами не связывались. Только ошейник с диаблокатором надели и под страхом смерти запретили появляться в городах. Но кровь брали со всех одинаково. Никаких поблажек. Поэтому я была уверена, что обморок от истощения, и очень удивилась, увидев у своей постели примулу отшельфа. Она сидела при всём параде, раскинув юбки, палантин и бусы по креслу напротив.
— Это бывает, Эмбер, — заботливо подалась ко мне примула. — Тебя никто не винит, он, конечно, изнасиловал. Эзеры животные. Но иногда… очень редко… беременность происходит. Лежи! Эмбер!
Я так резко вскочила, что упала опять. Очнувшись, обрадовалась было, что это кошмарный сон или голодный бред, но примула сидела там же, только к ней присоединились доктор и кузены. У меня отнялись руки и ноги, высох язык.
— Срок, к сожалению, слишком большой для аборта, — продолжала примула. — Сейчас доктор не располагает возможностью проводить операции. Ты должна пообещать, что до дня родов не попытаешься сама избавиться от плода. Это опасно. Пообещай!
— Ладно, — одними губами произнесла я.
— Остался месяц. Никто не узнает: беременность личинкой не видно снаружи. А после мы всё уладим. Сожжём ублюдка вместе с плацентой и закопаем пепел. И ты забудешь об этом, будто ничего и не было. Всё поняла?
— Да…
— А пока, чтобы не вызвать кривотолки этими обмороками или ещё чем, кузены проводят тебя в мой глобоворот и будут присматривать до срока. Ни ногой из комнаты! Если в отшельфе узнают, что ты понесла от таракана — брюхо вспорют! И на весь род позор.
Ночь я лежала, как покойник, с открытыми глазами, уставившись в одну точку. А утром, под конвоем двух кузенов, шла по узкому мосту над пропастью к месту заточения. Мост был из стекла с магнетронным напылением, а под ним собрался туман. И казалось, что мы идём по воздуху, прямо по облакам. Глобоворот примулы вращался в центре густого поля голубых позабудок, которое издалека можно было принять за море. Странно, память смыла краски с тех дней, только позабудки я запомнила. Остальное, как монохромный фильм на обожжённой плёнке, порвалось, смялось и растеряло детали. Меня заперли в комнате без острых предметов. А на третью ночь, когда глобоворот повернулся моей комнаткой к звёздам, я вскрыла замки косточкой бюстгальтера, выбралась через окно, смяла голубые позабудки и убежала по облакам прочь. На границе отшельфа я остановилась у рощи молодых деревьев. Это было наше кладбище. В специальный контейнер с телом по традиции бросали одно какое-то семечко. Когда оно прорастало, то можно было навести комм, и специальное приложение, с точностью определяя, чьё дерево, создавало голографию живого человека рядом. Для мамы, папы и Чиджи просто посадили семечки, да и они едва проклюнулись, но я попрощалась с каждым.
Какой-то добрый малый вёз рефрижераторы с кровью в город Каракурск, подкинул и меня. По пути трясло и тошнило. Да ещё оказалось, что Каракурск по велению эзеров переименовали в Таракас. Плана у меня не было никакого совершенно. Только утаённый от кузенов и примулы потёртый полис Бритца. Тот самый, который он дал мне перед боем шиборгов на Кармине. Я добралась до ближайшей больницы и свалилась от боли прямо на стойке в приёмном. О, как они забегали после осмотра! Акушера и хирурга не нашлось в поздний час, но доктор на другом континенте согласился провести операцию дистанционно через робота. Доктор был порядком пьян, и когда робот лязгнул скальпелями, я подумала вдруг, что меня просто выпотрошат и выбросят, как одноразовую упаковку из-под личинки. Игла наркоза впилась в вену, и я успела только набрать на комме:
И пропала. А очнувшись, видела серый кулёк без признаков жизни. И слышала разговоры где-то в ватном тумане. Говорили с доктором на другом конце. Что личинка родилась раньше срока и, конечно, не выжила. Кулёк небрежно завернули в пелёнку, убрали в контейнер и унесли. Вечером того же дня меня, ещё толком не отошедшую от шока и наркоза, выгнали из больницы.
В городе магам нельзя было оставаться, только чудом врачи не вызвали полицию. Забыли, наверное, ведь не каждый день пауки рожают насекомых. Пойти было некуда, о возвращении в отшельф не могло быть и речи. Но в городах прижились нелегалы: диастимаги-бумеранги, беглые ши и просто бродяги, что жили тут до вторжения. Они прятались от военной полиции эзеров где угодно, кроме настоящих домов. На свалках, в опорах виадуков, в корпусах выброшенных на берег кораблей и потерпевших крушение самолётах. Меня приютила семья из битого орникоптера. Он свалился с обрыва и застрял прямо посередине между склонами глубокого оврага. Ветер качал орникоптер, но пятеро детишек спокойно грызли свои лепёшки. Предложили и мне. Сказали, из муки и глины, и что все нелегалы так питаются. Я отказалась в первый день. Потом ела.
Через неделю удалось связаться с Пенелопой, она долго трясла меня, ругала и кормила. О личинке я говорить не стала. Зачем? Всё было кончено, только лишний раз мучить себя и Пенелопу. Она сказала:
— Меня сюда распределили, будешь моей ши.
— Нет, — испугалась я. — Слишком близко к Крестовичному. Меня выкрадут и выдадут кузенам, а это…
— Ясно. Знаешь что? — задумалась Пенелопа. — Вспомни, где ты до войны мечтала побывать. Ну? Назови любой город, я устрою тебя где захочешь. Но придётся скрывать, что ты диастимаг. Ошейник я заменю на обычный.
Я думала недолго и назвала город Октаполь.
— Только теперь он зовётся Эксиполь, — поправила рыжая. — «Восемь» поменяли на «шесть».
Оттуда было рукой подать до Златопрядного и до Злайи. Пенелопе я не сказала ни об отшельфе, ни о подруге, решила сохранить их в тайне, если придётся ещё куда-то бежать.
— Будешь жить при мастерской у моего приятеля, — наставляла Пенелопа. — Он порядочный и крови у мелких не пьёт. Фанатик мехатроники. Кстати, когда ты сбежала из ущелья возле Пика Сольпуг, Кай так и подумал, что ты, наверно, вернёшься сюда рано или поздно. Не останешься на Кармине. Он бросил триста тысяч на счёт техуниверситета до востребования. Для тебя. Я дам тебе код-ключ, выучишься дистанционно по любой программе, когда устроишься в Эксиполе.
Она уже пересылала мне код, когда я остановила её, сжав запястье:
— Пенелопа, я не возьму его денег.
— Эмбер, не надо сгоряча.
— Нет, ну пойми. Он оставил их до того, как я убила Марраду. Нет, теперь я не могу. Я сама как-нибудь.
— Понимаю. Но деньги так и будут лежать там, так что… Поговорим об этом как-нибудь потом. Собирайся, летим в Эксиполь. Всё у тебя будет хорошо, Эмбер.
Я не сразу поняла, почему горят щёки, пока не дотронулась и не почувствовала слёзы. Пенелопа молча протянула мне салфетки и зеркало. Честно говоря, мы обе плакали всю дорогу. И вот, потеряв ребёнка, я решила оставить себе шрамы.
На рассвете, когда туманы потекли с гор прямо в море, я покинула Златопрядный, ещё укрытый тюлем цветастой дымки, и села на воларбус до Эксиполя. С собой у меня был подарок от Злайи. Крошечный флорариум с замкнутой экосистемой из минералов и трав Крестовичного отшельфа. Злайя ведь тоже была родом оттуда и увезла с собой кусочек дома. Чтобы теперь отщипнуть капельку и мне.