Н. Мар – Либелломания (страница 12)
— Так вот зачем тебе токамак. Он позволяет фламморигаме жить без игниевой… как?
— Игниевой сильвесты. Жить и не поджечь тут всё, — добавила Злайя. — Фламморигам запрещено вывозить с острова, но что остановит тараканов? Этого держал у себя какой-то эксцентричный чиновник, потом уехал или пропал, что ли. Зверёк чуть не спалил дом! И слуги не нашли ничего лучше, как подбросить его нам.
— На Остров-с-Приветом никто в своём уме не сунется, — согласилась я.
— Естественно. Малыша привезли в огнеупорном контейнере, по пути он истратил топливо и чуть не умер. А я подсовывала ему веточки днём и ночью, потому что даже каменный уголь он не умеет встраивать в тело. И вот: пришлось купить токамак. Онджамин зря продал кровь, но ругать я его не стану. Я бы сама лучше продала стакан-другой, чем погубить фламморигаму.
Она подключила токамак к системе вентиляции, чтобы отводить дым. Кабинет тоже пропах костром, но вдоль стен тянулись трубки с мицелием, и воздух, проходя по ним, оставлял токсины в грибнице. Потом Злайя с лаборантами собирали грибные тела и вытягивали из них яд для лекарственных препаратов. Готовая химлаборатория и превосходный кондиционер. Мы прошли мимо рычащей переноски и отправились на поздний завтрак. Любимый ресторанчик умещался на краю утёса, нависшего низко-низко над широкой рекой. Она текла по краю обрыва, а за его бортиком, ещё на ступень ниже, начиналось море. Мы сидели словно на вершине исполинской водяной лестницы и пили пряный лиловый чай, тронутый сахарной пудрой. Когда с ним было покончено, я достала пачку зерпий, уникальные номера на которых можно было использовать и при виртуальных платежах.
— А я тут привезла вам премиальных немножко. Обменять на арахмы не успела, правда.
— Немножко? Я не могу столько взять.
— Это грязные деньги, Злайя, бери, — злорадно пошутила я. — Считай это сделкой с совестью: я отдала эзерам Тритеофрен, а теперь отдаю шчерам их деньги. Так пойдёт?
— Ну, раз так, то пойдёт, — подумав, усмехнулась Злайя. — В больницу отдам, там сестра Онджамина как-нибудь оформит.
Подали искусственные ляжки кузнечиков с овощами. Дымка над рекой дразнила аппетит радужными бликами.
— Говоришь, что ни в чём не нуждаешься, но не выводишь шрамы, — проворчала Злайя. — Ты должна потратиться на лицо в следующий раз.
— У меня есть деньги. Я не хочу.
— Знаешь, тогда, когда ещё ничего не случилось… никто, конечно, тебе не говорил, но ты была одной из тех девчонок, на которых взглянешь и думаешь: вот бы мне её волосы, фигуру, мозги и лицо. И лицо, Эмбер. Я хочу, чтобы тебе опять все завидовали.
Она была всего на два года меня старше и даже на полголовы ниже, но иногда очень напоминала маму. И тоже знала обо мне всё. Всё. А я чувствовала на себе весь груз ещё не прожитых веков, отмеренных диастимагу, и заботилась в ответ, как о родной сестре.
— Один эзер сказал, что шрамы меня не портят.
— Эзеры не знали тебя без них, — спорила Злайя.
— А я не помню себя без них. Шрамы — это я. Новая смелая и пуленепробиваемая я. Когда мне страшно или больно, я смотрюсь в зеркало и вспоминаю, как бежала от чуйки-многоножки.
— И почти убежала.
— Почти, — согласилась я. — Но довольно-таки далеко.
— Ты романтик, а я практик. Шрамы приметные, а
А вот это я зря ей рассказала. Да, Пенелопа с Крусом отложили личинку и нанялись на Роркс. В Миргизе, где они жили, было небезопасно с детьми с тех пор, как сняли ошейники. Я осталась сама по себе. Но бояться без перерыва невозможно, а если страх заставляет бежать, то осторожность превращается в обыкновенную трусость.
— Не накручивай, — пробурчала я. — Подписям полтора года. Ты даже не представляешь возможности Кайнорта Бритца: нет, останься он здесь, горы бы свернул, чтобы напялить мой труп на шпиль ассамблеи.
Мы молча доели эрзац кузнечиков, в мыслях продолжая препираться. К заливу подтянулись низкие слоистые облака с редкими барашками, и над морем возникло будто бы ещё одно. Волны так плескали в утёс, что лизали тучи. Я знала: Злайя обязательно спросит, почему я не живу здесь. По узкой полоске речного берега растянулся караван хортупотамов, стальных крабов-садоводов. Они носили на спине овощные грядки и клумбы. Эти шли вслед за солнцем из Кыштли во Вшитлю и на полпути завернули к нам, чтобы полить рассаду. На столик рядом грохнулся рюкзак. Отчаянная долговязая выдра с флюоресцентно-зелёными волосами плюхнулась рядом. Дочка магнума Джио явилась такая разъярённая, что казалось, она будет кидаться едой. Хотя бояться следовало не печёных сверчков под сыром, а диастимагии суида в исполнении великолепной Бубонны.
— Я держу себя в руках, — громко произнесла она, чтобы успокоить нас, и закурила.
— Отец узнал, что ты опять в город ездила? — посочувствовала я.
— Ага.
— Не успела вернуться до рассвета?
— И не собиралась! — взорвалась Бубонна. — С ним же невозможно! Отдельно жить? Здесь? А где работать? Вон Злайя меня звала, так я же неспособная к учёбе. Хортупотамов пасти, что ли? И от земли воротит, не моё до тошноты. Пшолл обещал устроить танцовщицей в Эксиполе…
— Пшолл?
— Ну, там, жук один. Не важно. Просто знакомый. — Она шмыгнула и закурила новую. — Так вот, он обещал устроить на непыльную, а в клубе у его приятеля мне от ворот поворот: не берут шчер. Нет, главное, шчеров берут, а шчер — нет! А⁈ Чуть им там весь «Тессераптор» не разнесла. Это клуб то есть.
— Ты сняла кольцо при эзерах? — не поняла Злайя.
— Для суидов нет колец, — вытаращилась на неё Бубонна, — мы в городе под запретом вообще. И Пшолл себе нос из-за меня разбил, так что с ним мы тоже разругались… В общем, полный абзац. А тут ещё папенций мне выволочку. Ненавижу.
Она отвернулась от моря и послала неприличный жест в сторону сияющей скалы магнума. А потом набросилась на печёных сверчков. Их готовили здесь только для неё, в обход новым правилам, которые запрещали шчерам есть насекомых. Повар пораскинул и решил, что новая власть — там, а вспыльчивая заноза Бубонна — вот она. Татуированной с ног до головы Бубонне, поэтессе и художнице, и до войны приходилось туго в практичном отшельфе. Сферы услуг и развлечений пришли в окончательный упадок с приходом эзеров, и шчерам творческого склада пришлось совсем туго. Жизнь потихоньку выравнивалась, но я уже не раз слышала, что магнум Джио в последние годы стал невыносим.
— Слышала — «Тессераптор»? — заиграла бровью Злайя. — «Четырёхкрылый».
— Смеёшься? Семьсот тысяч видов насекомых имеют четыре крыла.
— Всё равно. Чего все рвутся в этот Эксиполь? Там ты человек второго сорта. Перебирайся сюда насовсем.
— Джио её не пустит, — вмешалась Бубонна, успевая жевать и отрывисто говорить между затяжками. — У него бзик. То есть бзики. Он не выносит других диастимагов в своём отшельфе. Это раз. А ещё она из рода Лау, один из которых профукал Тритеофрен, а второй удрал на Алливею. Без обид. Это два и три. А ещё она шесть лет жила в городе, путалась с эзерами и…
— Я не путалась с эзерами.
— Ну, зналась, — безразлично поправилась она. — Для папенция тот, кто ездил в Эксиполь по трёхчасовой визе, уже наполовину таракан. Это сколько у нас, четыре? Ты сможешь остаться, только если станешь примулой. Вот тогда тебе и магнум не указ.
Я не ответила. Бубонна за соседним столиком погрузилась в свой завтрак и перестала обращать на нас внимание. Злайя давно умыла руки насчёт меня и примулы и просто молча ела личиночную тарталетку. Нет, я не стремилась управлять, вдохновлять, гонять клеврей и быть в центре внимания. Реальной властью в отшельфе обладали только магнумы. В Эксиполе, среди равнодушных эзеров, я была сама по себе. Кольцо аквадроу защищало эзеров от меня, а меня от них, и худой мир вполне нас устраивал. Мало ли какого сорта
— Задела тебя Бубонна? — пробормотала Злайя, вглядываясь в мои сжатые губы. — Джио самодур, ты же не виновата, что твой дядька и все, кого он сподвиг бежать с Урьюи, так и прижились на Алливее. А какие речи толкали! Да мы… да мы создадим фронт диастимагов, мы ударим, когда они не будут ждать, мы всех освободим… Их и отпустили. Но уж конечно, хотят ли бессмертные гореть за нас? Разве что сумасшедшие вроде Джио да тебя, да ещё… которых по пальцам пересчитать.