Н. Мар – Либелломания: Зимара (страница 65)
В тот день я лишний час простояла у контейнера с алмазами, наблюдая, как мигает маячок индикатора и представляя, что это бьётся сердце Кая. Выйдя под дождь со снегом, я съёжилась, но не от холода. После Кармина я стала бояться дождя. А после Зимары — снега. Пенелопа толкнула меня локтем:
— Слышала, ты хорошо сдала экзамены. А это значит, тебе положен дополнительный курс. Что выберешь? Только не психологию!
— Нет. Танатологию.
— Ох. А знаешь, всё-таки есть один плюс от того, что Кай лежит в контейнере смирно, как философский камень. Его очень бесило, когда я прощалась с ним так. А теперь… — Пенелопа сделала окнам лаборатории ручкой: — Пока, Кай!
— Уже темнеет, Эмбер, тебе нужно домой.
— Да… Мам, расскажи какую-нибудь сказку.
Сойдя с воларбуса, я с туфлями в руке пришла на цифровое кладбище и сидела в норковой траве возле душистой молокабы, дерева Амайи Лау. Сквозь маму мерцали огоньки отшельфа и первые звёздочки. Я вызвала её в экономном режиме, чтобы побыть вдвоём подольше. Призраки высоких голоматерий и нейросетей опережающего поколения, такие, как моя семья, требовали регулярной профилактики и самого бережного обращения.
— Какую сказку ты хочешь, детка? Я подгружу любой сборник, какой захочешь.
— Я не помню её точно. Ту, про которую я говорила, что в ней плохой конец, а ты — что нормальный. Я говорила, что победило зло, а раз так, значит, сказка плохая. А ты убрала книгу подальше и сказала, чтобы я перечитала её обязательно, когда вырасту. Вот я и выросла, мам, но книга потерялась.
— Она называется «Царевище», — догадалась мама. — Но это не то, о чём рассказывают к ночи.
— Всё равно.
Мама приподняла цифровой подол и опустилась рядом со мной на траву. Норковые луга не вяли по осени. Едва таял снег, над пушистыми бугорками, подёрнутыми инеем, щебетали снырковки.
— Прабабушка говорила, что это не сказка, а легенда. В ней нет морали. Она ничему не учит в лоб. В сказках побеждает добро, или торжествует справедливость. А кто здесь одержал верх — решаешь только ты. Давным-давно, когда не было диастимагов и звездолётов, а сыр падал с луны, мир был расколот надвое громадной пропастью. На одном её краю жили шчеры, а на другом стояла мрачная башня. В ней поселилось Чудовище.
Веками оно перелетало пропасть на уродливых кожаных крыльях и забирало души шчеров от мала до велика. Сотни доблестных рыцарей приходили сразиться с Чудовищем, но оно бросало их на дно пропасти одного за другим. А когда владыки шчеров посылали армию, над пропастью шли дожди из их костей, мечей и копий. Только и всего. Чудовище было сильнее, хитрее и коварнее всех. А на вершине мрачной башни томилась Царевна. На том краю, где жило Чудовище, не росли цветы, туда не летали птицы, и оно похитило юную шчеру, только чтобы и у него водилось что-нибудь прекрасное. Когда Чудовище покидало башню, Царевна тайком плела из своей паутины длинную нить. Она вышла тонкой, почти невидимой. Но такой крепкой, что удержала бы взрослого мужчину. Эту нить Царевна перебросила через пропасть.
И вот с другого берега — прямиком по паутине — к башне пришёл Герой. Он был горяч и силён, и так хорош собой, что сияние его доспехов рассеяло тучи над пропастью. Ему навстречу с башни слетело Чудовище, и они бились, пока щит не почернел от копоти, а меч не истончился, как фольга. Когда Царевна выглянула из башни, то увидела, что Герой погибает, как сотни других до него. И набросила на глаза Чудовищу сеть из паутины, пропитанной ядом, чтобы оно ослепло. Герой улучил момент, раскрутил пращу и метнул свинцовые ядра, набитые порохом. Они летели прямо в основание башни, где стояло Чудовище. Но оно расправило крылья, и ядра взорвались о них. Башня устояла. После этого Герой отступил и выманил ослепшего противника за собой на паутинный мост. Удары Чудовища были уже не такие меткие, как прежде. Почувствовав, что нить моста рвётся, оно взмахнуло крыльями. Но они, все дырявые, не могли его удержать. И Чудовище упало в пропасть вместе с Героем.
Царевна осталась одна в башне. Она так соскучилась по дому, что сразу же принялась плести новую паутину, чтобы перебраться через пропасть. Но из-за тоски по Герою Царевна была небрежна, пальцы её не слушались, и на середине пути мост оборвался. Но Царевна не погибла, потому что в пропасти лежало раненое Чудовище, и она упала прямо ему на спину.
На дне, усеянном костьми и доспехами, Царевна нашла Героя, который тоже спасся в точности как она. Но никто из троих не знал, как теперь попасть наверх. Скала была скользкая от влаги и водорослей, паутина к ней не цеплялась. Крылья Чудовища, и без того дырявые, искромсали ржавые мечи его старых противников, которые отомстили ему с того света. Тогда Чудовище пообещало вынести Царевну и Героя наверх, если те залатают его крылья.
Царевна принялась собирать куски его кожи и сшивать при помощи меча Героя и своей паутины. Но когда она закончила, оказалось, что несколько кусков так сильно изорвались, что рассыпались в руках. Кожи, собранной на дне, не хватило. Чудовище попробовало взлететь со шчерами на спине — но преодолело только треть пути. Они вернулись на дно. Царевна посмотрела на Героя. Но он был такой красивый и светлый, и доблестный, что ей стало жаль его ранить. Тогда она стала срезать кожу с себя и латать крылья Чудовища. И когда на Царевне уже совсем не осталось кожи, Чудовище снова попыталось взлететь. Но в этот раз преодолело только две трети пути наверх. Царевна скрепя сердце обратилась к Герою:
— Дай мне чуть-чуть своей кожи, — взмолилась она.
— Нет, посмотри на себя, — отшатнулся Герой. — Под человеческой кожей у тебя блестит чешуя. На месте короны обнажились рога, а там, где был шлейф, змеится хвост. Пусть лучше мы умрём здесь, чем я пущу в наш мир вас двоих!
Тогда Чудовище одним ударом убило Героя. А Царевна срезала кожу с его лица.
Этой кожи как раз хватило, чтобы залатать последнюю прореху в крыльях, и они улетели вдвоём.
Их прозвали Царевище. И ни один Герой с тех пор не мог их одолеть.
— Эмбер, ну вот, ты плачешь, детка…
Солнце прикатилось к морю и, обмакнув личико, задержалось на минуту и нырнуло целиком. Эффект особого прохождения перигелия слабел с приходом весны. Огни отшельфа со стороны кладбища казались чудесным созвездием. Кунабулоптеры сворачивали культиваторы и возвращались на ферму. Напоследок я позвала цифровой призрак Чиджи, чтобы и ему пожелать спокойной ночи. Брат появился в пижаме, и я погладила его по невесомому плечу.
— А чего у тебя туфли разные? — удивился Чиджи, нейросети которого мы с Пенелопой посвятили кучу времени. — Одна чёрная, вторая змеиная.
— А я Царевище!
— О, кстати. Сюда какой-то мужик приходил. Тебя спрашивал.
— Да ты что. Давно?
— Сегодня утром. С такими чёрными-пречёрными волосами, ну или почти чёрными, не помню. Наверно, маг, — предположил Чиджи. — Он вызвал меня одного, потому что мама с папой же заблокированы для чужих.
— Магнум Джио?
— Нет, другой. Магнума я видел раньше. Этот… Я даже немножко его испугался.
Воображение первым делом подкинуло образ Берграя Инфера. Но его боялась я, а не Чиджи. Инфер, синеглазый королевич, на первый взгляд вызывал какое угодно чувство, кроме страха. И Кай (я сжала алмаз крепче) обещал, что Берграй меня больше не обидит, а это значило, что Инфер мертвее мёртвого. Я отёрла пот со лба и переспросила:
— Точно шчер? А он представился? Сказал, как его зовут?
— Не помню. То есть он сказал, да, назвался. Точно шчер! Имя какое-то звериное.
Волкаш.
Я сглотнула ком из облегчения и тревоги. Но не могло такого быть! Атаман улетел на Алливею. Это было семь лет назад. Целую вечность и столько всего назад…
Злайя комм оборвала, требуя меня к ужину. Я написала ей, что приеду на выходные, а сама застряла на кладбище. На пути к отшельфу я заметила припаркованный у молокабы тропоцикл. Потом второй, третий. Чем ближе к жилым кварталам, тем двухколёсных машин становилось больше. Тропоциклы стояли смирным рядком, один к одному, как костяшки домино. На центральной площади отшельфа, под аптечным софитом, я с ёкнувшим сердцем увидела фигуру в чёрном. Кожаную куртку пересекали молнии. Волкаш — будто просочившись из параллельной вселенной! — шёл мне навстречу.
— Эмбер! Или здесь ты зовёшься иначе? — усмехнулся он.
Улыбка его была открытой и радушной, но я не знала, как отнестись к ней и к атаману, и в целом к этой встрече. Имя Волкаша на Кармине пахло возмездием и надеждой. А здесь войной. Но, конечно, мы обнялись, как старые добрые друзья.
— Если бы не прознал этим утром, что ты здесь, ни за что не узнал бы оборванку Улу. Куда девала шрамы? А седую прядь? Честное слово, не то что поцеловать, и тронуть не посмел бы. Натуральная минори. И дьявол меня возьми, если это не комплимент.
— Ты как тут очутился, Волкаш? — смутилась я.
— Я покинул Алливею почти сразу, только на месяц задержался на кольцах. Мы с приятелями узнали, что магнум Лешью, твой дядька, не собирался освобождать Урьюи. Он хотел уничтожить её магнетарной пушкой. Совсем двинулся на почве мести и власти. Я собрал всех своих, и мы улетели на ближайший обитаемый пояс астероидов. Знаю, долго вам пришлось дожидаться подкрепления. Можешь себе представить, меня собственный дед не узнаёт! Девять лет не был дома. Кармин, Алливея, задворки галактик…