Н. Мар – Либелломания: Зимара (страница 19)
По крайней мере, я знала одного, кто за два года в тёмном подвале всего лишь капельку сошёл с ума. Теперь я знала кое-что ещё: если переживу эту ночь, никому уже не будет дела, стану ли я чудовищем. Скриба отстранился, выбирая место для нового рисунка. Духоту карцера разбавило его кислое кариозное дыхание:
— Што-о-о ищо-о-о наколо-о-оть?
— Чёрную стрекозу, Скриба, — продребезжал мой голос. — Стрекозу.
Шчеры не умели инкарнировать. Но наутро я могла поклясться, что была убита и восстала из мёртвых. Или не я… Кто-то вроде меня шёл, продираясь сквозь молоко пространства, по коридорам бентоса. На ком-то вроде меня была чистая пижама, она липла к спине из-за проступавшей крови. Наверное, у кого-то вроде меня всё болело после карцера. Наверное. Но мне это было безразлично. Как безразлично всё, что наколол Скриба Кольщик, будь то купола или таблица интегралов. Я только знала, что больше не выдержу в этой тюрьме из людей, где ненормальные, как частокол, сжимали меня в кольцо.
— На первый раз ты легко отделка, — сказал Гриоик. — Обдел… О-т-д-е-л-а-л-а-с-ь. Второе нарушение карась ляпискинезом.
Санитар привёл меня в комнату групповой терапии. Думать было так тяжело, будто мозг уже заменили на полированный булыжник. На этот раз вместо ледяных кубиков для нас расставили пять мольбертов. Из-за двух выглянули Эстресса и Сомн. Эстресса уронила кисточку, вскочила, села и опять вскочила. У бедного Сомна повлажнели глаза и задрожал подбородок. Только воображаемый Вдруг не удостоил меня вниманием. Вион-Виварий Видра уговаривал его поучаствовать в арт-терапии. Невозмутимо и тщетно. Возможно, Вдруг не считал акварель методом доказательной медицины. Я подошла к своей палитре, окунула кисточку в красную кошениль и направилась к последнему мольберту.
— Ты нарочно вытолкнула меня в отсек к Сомну, когда он не спал, — прошептала я нетвёрдо, но зло.
— Один бранианский художник говорил, — Дъяблокова выводила жутковатый портрет, как будто её не касались мои слова, — что сон разума рождает чудовищ. Наш Сомн олицетворяет эту метафору буквально наоборот. Сон этого чудовища разумен и прекрасен. Знаешь, — бормотала она, любуясь смешиванием алого с кирпичным, — чем выше разум, тем сильнее его чудовища. Чем глубже сон, тем они безумнее. Получается, когда бог спал — появились динозавры. И бог, должно быть, умер, — раз появились люди.
Она подняла взгляд карих глаз:
— И если уж мы заговорили о чудовищах, Эмбер, эту красную кошениль, что на твоей кисти, делают из насекомых. Ты рисуешь их кровью. Так не смей упрекать меня.
Я взмахнула кисточкой и послала кровавый шлепок на её мольберт. Розоволосая, вся в брызгах кошенили, вскочила:
— Ты!.. Испортила мне обложку!
— Молчать! Сидеть! Прекратить! — Видра оказался прямо за мной, я развернулась и прежде, чем он забрызгал бы меня слюной, выпалила:
— Ведите меня на вашу процедуру.
— Эмбер! — воскликнула Эстресса. — Нет! Доктор Видра, она не в себе, она в шоке! Не надо!
Я оттолкнула её кисточкой:
— Я больше не… не могу, не хочу! Ничего не хочу!!!
— Гриоик, в отсек 7 её, — отрезал Видра. — К хирургу.
К Эстрессе и Сомну подлетели их санитары и скрутили, чтобы те не бросились на выручку.
По комнате арт-терапии каталась банка красной кошенили и заливала кровью чёрно-белый пол.
Меня забросили в отсек 7, как мешок с котятами в пруд. В затылке сверкали молнии, перед глазами маячил полированный булыжник мозга Скрибы Кольщика. За плотной ширмой кто-то рявкнул:
— Санитар, вон из смотровой.
Отсек 7 был совершенно белый и просто звеняще, скрипяще чистый. Вдоль стены напротив тянулась кишка глухой капсулы для бог весть каких манипуляций. Во мне забесновались кошки. Первая в жизни настоящая истерика закончилась, и я испугалась того, что наделала, и того, о чём умоляла. Ляпискинез! Я сорвалась с места и заколотила в запертую дверь. Мне снимут скальп, а после станут пугать мною других пациентов. Хирург приглушил основной свет и, врубив прожекторы над смотровым креслом, вышел из-за ширмы. Я прокричала в скважину:
— Я больше не буду!
— Тихо! — сзади меня ухватили за шиворот двумя руками и тремя чёрными крючковатыми лапами. — А ну-ка… уймись, иначе придётся тебя усыпить.
Пузырьки, инструменты и капсулы посыпались с этажерок. Огромный хирург сам зацепил их, пока тащил меня в кресло. Пристегнул автоматическими браслетами, как в медицинском триллере. Свет прожектора застило красным с чёрными пятнами:
— Тебя ещё не режут!
Голова хирурга перекрыла свет, меня обволок аромат земляничного мыла. Глаза напротив расширились, крылья божьей коровки взбаламутили воздух:
— Боже мой. Эмбер Лау… Боже мой!
— Доктор Изи?..
От удивления из меня дух вышел вон. Я обмякла. Изи мигом отстегнул браслеты и, крикнув: «Секунду!..», метнулся обратно за ширму. Он чем-то там звенел, бряцал. Потом вернулся с лиловым чаем и, видя, что я не могу разжать кулаки, сам разогнул мне палец за пальцем, чтобы вложить в них чашку.
Тогда меня и прорвало. Слёзы ливнем покатились в чай. Я бормотала что-то бессвязное про Остров-с-Приветом, Альду и Кайнорта…
— Так ты и есть та убийца минори, о которой говорят наверху? И Кай мёртв? Это правда?
— Правда. Я его убила, я убила… — вдох, чтобы выдержать это имя, не захлебнуться им. — Я убила Кайнорта Бритца. Не в равном бою, не из холодной мести, не случайно… убила, когда он сильнее всего нуждался в помощи. Когда, будь он на моём месте, не сделал бы этого, пусть и ценой своей жизни… Но я не хотела!
— Как много я пропустил, — бормотал Изи, и я понимала, что он, конечно, ничего не понимает.
О кровной вражде между Лау и Бритцем знали все. Но наша битва с Каем все эти годы проходила внутри нас двоих. В умах, сердцах. И закончилась там же.
— Всё давно стало вверх тормашками, доктор Изи. Даже не пытайтесь разобраться, я сама разобралась, только когда убила. Вы… теперь должны провести ляпискинез?
Он подтолкнул мою чашку к губам и проводил осторожный осмотр.
— Успокойся, успокойся, Эмбер… Напротив твоей карты стоит пометка Альды Хокс, запрещающая любые манипуляции с мозгом. Она желает, чтобы её враги страдали, если так можно выразиться, в здравом уме. Вот только имя новенькой было засекречено! Ох, ну и дела… Да, Гриоик сказал, ты была в карцере. Тебя били?
— Нет.
— А что с рукой?
— Вион-Виварий Видра… — промямлила я, неуверенная, что вправе жаловаться тому, чьего друга убила. — Проверял на диастимагию…
— Видра урод. Эмбер, да у тебя вся спина в крови!
— А, это Скриба Кольщик.
— Скидывай всё и забирайся в «Терапайтон», вон капсула у стены. Не бойся, это терминал, который буквально вторую жизнь даёт! Я бы в нём спал. Ха-хах, если бы помещался.
Изи обрызгал руки жидкими перчатками и помахал ими в воздухе. После высыхания они стали на ощупь как латекс. Я сняла пижаму и забралась в терминал для скорой терапии и дезинфекции, устроившись спиной вверх. Изи снаружи рассмотрел татуировки на экране, а потом соскочил с места и, откинув крышку «Терапайтона», стал щипать и мять мои синяки пухлыми, но проворными пальцами, прямо как патологоанатом. Совсем некстати припомнилась его основная специализация.
— Скриба Кольщик? — доктор был ошарашен. — Вот это вот Скриба тебе начертал? Вчера ночью? И он вот это вот всё сам придумал?
— К-к-кроме стрекозы — всё сам, — внезапная перемена тона смутила и напугала меня.
Изи выпустил меня из «Терапайтона» и бросил новую пижаму. Пока я одевалась, он то подскакивал, то крутился по отсеку и бормотал. Спине было прохладно от обработки, но уже не больно. И рука больше не горела.
— Ах ты ж факус! — заорал Изи на свой рабочий комм. — Ты ж моя пропердиназа!
— Простите?
— Я… я не знаю, можно ли об этом вслух… честно говоря, это галактически важно, но я здесь никому не доверяю. А молчать не могу! Подойди-ка.
На экране крутилась объёмная модель моей спины. Скриба наколол белые, льдисто-голубые узоры, перья, ажурные разводы, словно разрисовал инеем стекло. И ярче, чем всё остальное, добавил чёрную стрекозу, крылья которой покоились у меня на плечах, а хвост спускался вдоль позвоночника. Внутри шлифованного камня бедного Скрибы томился гений. Изи увеличил стрекозу: на самом деле её хвост состоял из витиеватых цифр и других стилизованных символов.
— Это пароль от учётной записи доктора Кабошона, — пояснил доктор полушёпотом. — Славного психиатра, который работал в этом кабинете до меня. Я не был знаком с ним лично, как я считал, но…
— Славного? — переспросила я. — Это же он выдумал анимедуллярный ляпискинез.
— Да, и проводил его исключительно сам! Дослушай же, не перебивай! Кабошон добывал иглёд, уникальный тип льда, который водится только на Зимаре. Если нагреть его совсем чуть-чуть, иглёд становится крепче алмаза. Такой сосулькой можно проткнуть хромосфен. После серии опытов Кабошон выяснил, что при температуре кипения воды иглёд всё-таки плавится. А если затем опять заморозить его, а потом опять чу-у-уть-чуть нагреть — например, взять такой лёд в руку…
— Будет взрыв, — догадалась я, вспомнив, как Нахель и Кай обсуждали смерть лидмейстера. — Тебя разорвёт на кусочки и упакует в камушки, потому что взрыв притягивает свободные диастимины.
— Это в дикой, так скажем, природе. Да. Но при определённых условиях — не буду вдаваться в подробности давления, влажности, различного излучения… — мозг, над которым работал Кабошон, оставался невредим. Кристаллическая решётка не разрывала его, а срасталась с нейронами. После этого больные участки можно было исправить лазером, направляя луч внутрь минерала. И пациент выздоравливал. Успех операции составлял невиданные доселе в психиатрии сто процентов.