Н. Фишер – Герой не моей книги (страница 10)
– Саш, мы расстаемся.
– Что? – Тонкие руки поднялись в воздух и опали, а на его лице застыла гримаса непонимания.
– Хватит. Давно надо было. Это бессмысленно и жестоко.
– У тебя кто-то появился? – с недоверием спросил Саша. – Где ты была ночью?
– Это не имеет значения.
– Давай я провожу тебя до общаги, и мы поговорим. Пожалуйста. – Эти слова прозвучали так горько, что я чуть было не согласилась. Но мысли о ночи с Тимуром тут же вернули мне решимость.
– Нет, Саш. Я вечером уезжаю в Ярославль. Мне надо спокойно собраться.
– Все же решила?
– Да. Саш, иди домой. Тоже слетай к родителям, развейся. Тебе нужно.
– Как мило с твоей стороны, – с язвительной горечью ответил он.
– Пока. Прости, что так вышло.
Я попыталась пройти мимо, но Саша схватил меня за плечи, с силой тряхнул и попытался поцеловать. Я вывернулась и отпрыгнула, как от скользкой лягушки. Настолько мерзкими теперь были его прикосновения.
– Ты пахнешь сигаретами! – выкрикнул Саша вслед, когда я поспешила убраться восвояси. – Почему? Ты сама курила или курил кто-то, с кем ты целовалась?
– Не твое дело! – заорала я на всю улицу и ускорила шаг. Хотелось побежать, спрятаться от него, чтобы не лез в мое, сокровенное. Но это означало выдать себя. И тогда бы Саша начал рыскать, копать и обязательно вышел бы на Тимура. А я ни за что не хотела пачкать то светлое, что было в моей душе, Сашиными разбирательствами и вопросами.
Я зашла в комнату, упала на кровать, выудила из ящика стола блокнот, куда записывала мысли, и оставила первое стихотворение, посвященное Тимуру. Первое из сотни.
Созвонившись с мамой, я узнала, что моя тихая домашняя сестренка решила помыть окна, запнулась о таз с водой, который крайне предусмотрительно поставила себе прямо под ноги на подоконнике, и, к счастью, вывалилась не в открытое окно, а просто на кухонный пол. Но в полете выставила руку, которая не выдержала ее веса и предательски хрустнула. Я хохотала во весь голос, но несчастную Нинку, конечно, жалела.
Я в красках расписала эту историю Тимуру, в ответ он прислал смеющийся смайлик и пообещал вечером отвезти на вокзал. Меня ждала верхняя боковушка в ночном проходящем поезде. На прощание я сама обвила шею Тимура руками и с силой прижалась к его губам. Он ответил на поцелуй и подмигнул, хлопнув меня по попе. Сказал, чтобы не теряла времени и бежала на перрон.
Мы расставались на неделю, но в Ярославле я задержалась почти на три.
Ярославль
Меня начало бросать в жар еще посреди ночи, а в город детства я приехала совершенно больная. Мама встретила меня на перроне, и я из последних сил рухнула к ней в объятия.
– Ну вот, – грустно улыбнулась мама, – вместо одного больного ребенка у меня теперь двое.
К счастью, наша квартира находилась недалеко от вокзала, и уже через десять минут я упала в свою детскую кровать, укуталась в одеяло и принялась ждать мамин фирменный куриный бульон. Нина, в гипсе по самое плечо, потешалась надо мной с соседней кровати, куда мама загнала ее, чтобы непутевая сестра не учудила что-нибудь еще.
Наша детская комната мало изменилась с тех пор, как я, слишком боевая и активная, сыпала сумасшедшими идеями, как из рога изобилия, а моя неженка-сестра в ужасе закатывала глаза. На своих местах остались книжные стеллажи с фантастикой на любой вкус, которой я зачитывалась. И кровати, моя – обклеенная монстрами, попадавшимися в жвачках, и сестры – чистая и покрытая искрящимся лаком. И только светлые пятна на обоях подсказывали, что со стен исчезли плакаты с любимым исполнителями, которые у нас с Ниной менялись каждый сезон.
К вечеру я с трудом привела себя в чувства и прислала Тимуру Вконтакте фотографию, где я, такая несчастная, лежу в кровати с градусником и пачкой лекарств. Он пожалел меня и ответил фотографией с Красной площади, где встречался с институтскими друзьями. Укол ревности последовал незамедлительно. Но что же, он должен сидеть дома и ждать, пока я выздоровею и вернусь? Его-то жизнь не останавливалась из-за меня. О, его жизнь вообще никогда не останавливалась! Жаль, что я так и не смогла этого как следует понять.
Первую неделю болезни мне было совсем плохо. Улучшения в самочувствии наблюдались только в те моменты, когда я общалась с Тимуром. Поначалу мы переписывались регулярно: шутили, обменивались фотографиями и картинками и даже однажды созвонились.
Пару раз мне писал Саша. Сообщил, что улетает в Красноярск, и я односложно пожелала ему удачи.
Маме и Нинке я сразу рассказала, что рассталась с Сашей, но основной аргумент почему-то утаила. Маме я лишь однажды вскользь рассказала о художнике, с которым познакомилась после практики, а Нина, каждый вечер наблюдавшая мою счастливую улыбку до ушей, когда на экране телефона высвечивалось имя «Тимур Абрамов», лишь закатила глаза. Она не расспрашивала о Тимуре, не интересовалась нашими взаимоотношениями и уж тем более ничего не советовала. Да и как моя неземная малютка-сестра может что-то советовать мне, взрослой, опытной и самостоятельной девушке? Но Нина тонко улавливала мое настроение. Особенно когда к середине второй недели Тимур отвечал все реже, а иногда и вовсе читал сообщение и исчезал. А потом появились фотографии с его очередной вечеринки.
Я ощущала себя гораздо лучше, и мы с мамой и Нинкой сидели на кухне в августовских сумерках, так и не включив свет, и играли в карты. Сквозь открытое окно влетал вечерний сладковатый ветер с примесью душистого табака, что рос под окнами, и пахучего вокзального угля. Абажур над столом лениво раскачивался в унисон нежным дуновениям и уныло поскрипывал.
Я вечно проигрывала, и мама утверждала, что мне обязательно повезет в любви. Я же нервно поглядывала на телефон и то и дело прогружала страницу Вконтакте, где полоска за полоской на экране всплывали довольные друзья Тимура, а он сам на одной из фотографий обнимал за талию незнакомую девушку. Да у него же миллион подруг, мало ли кого он обнимает! Одноклассница, однокурсница. Но холодный червячок ревности забрался в самую душу и прочно обосновался там на всю жизнь.
Я вздрогнула и трясущейся рукой отложила телефон. Нина окинула меня понимающим взглядом. И когда только она успела так вырасти?
– Мам, мне кажется, Лиля еще не в состоянии долго шевелить мозгами, – пропела сестра. – Может, мы выйдем на улицу, освежимся немного?
– Только под ноги смотри! – грозно проговорила мама, и мы обе рассмеялись. Мы снова стали маленькими девочками, за которых переживала мама. А ведь Нинке оставался последний год в школе, и скоро она тоже пойдет своей дорогой, оставив маму в гордом одиночестве. И это меня пугало.
Мы покинули подъезд почти бегом. Сдерживать то, что сейчас так и душило изнутри, не было сил, а признаться маме я не рисковала. Сама не знаю, почему.
Сестра завела меня за угол, просунула руку в дыру между кирпичами фундамента и извлекла пачку сигарет.
– Будешь? – она протягивала мне ментоловый «Вог».
– Нин, ты что куришь? – я округлила глаза, все еще не веря, что малышка так выросла.
– Не надо читать мне нотации, и тогда я не буду читать их тебе. Лучше помоги прикурить, а то дурацкий гипс сразу впитывает все запахи. Один раз чуть не спалилась!
– То есть мама не знает?
– Лиль, ты серьезно? – Сестра посмотрела на меня как на полную дуру. – Это же неженственно и вредно, а я – девочка правильная, отличница, на секундочку. Так ты будешь курить или нет?
– Пожалуй, да.
– Вот и правильно, свалю все на тебя, – хохотнула сестра, игриво сверкнув глазами в полумраке. – У тебя что-то было с этим Тимуром?
– Было, – я затянулась сигаретой и громко закашлялась, вкус был противным, но в голове в ту же секунду воцарился отвлекающий от реальности туман.
– Я так и поняла. И что, ты влюбилась в него?
– Никогда такого не чувствовала! – Я выдохнула дым и сдержала новый приступ кашля.
– А он?
– Не знаю.
– Он тебе в любви не признавался?
– Нет, не признавался и ничего не обещал. Но он так смотрел, так прикасался, столько шутил. Он знает обо мне почти все…
– А что ты там увидела на фотках?
– Там он в компании.
– А ему это не свойственно?
– Да нет, наоборот. Он постоянно собирает тусовки, у него куча друзей и подруг. Но там он обнимает девушку.
– Сама же говоришь – куча подруг! Значит, одна из них, – резонно заключила сестра.