Mythic Coder – Том 1 Грохот Разломной Бури (страница 5)

– Да это зима в прошлом году была тяжёлая, – отмахнулся другой. – Лёд давит, вот и треснуло. Камень тоже не вечный.

– Лёд? Сейчас? – не унимался первый. – Ты на небо смотрел? Там что угодно, только не зима.

Они спорили из привычки, но под словами чувствовалась та же вязкая тревога, что весь день зудела у Каэрона под рёбрами. Он делал вид, что не слушает, но ухо всё равно цеплялось за каждую деталь, связанную с землёй и трещинами.

От соседнего стола глухо донеслось:

– Скот бесится. Корова моя так рванула из загона, что столб выворотила. А к воде не идёт, рвётся в сторону, глаза белые.

– Трава ей не по нутру, вот и скачет, – буркнул кто-то.

– Трава как трава, – упрямо ответили ему. – Это она землю под копытами чует, вот и бьётся.

Слова про «землю под копытами» неприятно дернули Каэрона. Он сдвинулся ближе к стене, опираясь лопатками в шершавые доски, но от ощущения не отвык: будто кто-то невидимый проходит пальцами по самому основанию деревни.

У дальней стены поднялся один из орийцев – высокий, сухой, с обветренным лицом. Утром он вернулся из Дарренфорда, и теперь на него смотрели чаще, чем на огонь: такие, как он, были единственной живой ниткой, связывающей Лейнхолд с остальной Асторией.

– В Дарренфорде, – начал ориец, чуть повысив голос, – магов собирают. Из Астории, из Кладов, с юга… всех, у кого есть плечи и голова на плечах. Говорят: «на проверку нестабильностей».

– Чего? – переспросили ближе к стойке.

– Нестабильностей, – повторил он, будто сам пробуя слово. – В воздухе, в земле. Будто всё чуть-чуть не так пошло.

Гул в трактире сразу не стих, но стал глуше. Ложки скребли по мискам осторожнее, кто-то перестал смеяться на полуслове. Ни у кого не было ясного представления, что это значит, но одно было понятно всем: если маги бросают свои башни и едут куда-то, значит, ничего хорошего для простых людей не выйдет.

Каэрон слушал краем уха, глядя в огонь. Слово «маг» вытягивало перед ним чужие картинки: люди в тяжёлых плащах, огонь по их движению, стены, падающие от одного жеста. Боевые маги жили в сказках и далёких городах, а не здесь, над земляным полом и с кособокими лавками. Он попытался представить такого мага в этом трактире – и образ рассыпался, не находя себе места.

Старый гном из Кладов сидел ближе всех к очагу. Лицо у него было, как серая порода: трещины морщин, жёсткая борода, глаза, в которых отражался огонь. Он долго молчал, делая редкие глотки, а потом хрипло сказал, не поворачивая головы:

– Земля качнулась не так.

Несколько человек одновременно посмотрели на него. Кто-то ухмыльнулся, кто-то покатил глазами: гном ворчал про землю каждый сезон, особенно когда пил.

– Земля у тебя каждый год «не так», дед, – усмехнулся один фермер. – То промёрзла неправильно, то оттаяла не вовремя.

– Это другое, – гном поднял взгляд, и в его голосе не было ни хмеля, ни шутки, только тяжесть. – В этот раз она качнулась, будто под ней что-то повернулось. Не сверху давит, слышите? Не погода. Изнутри.

На миг трактир стих. Слышно было только, как трещат поленья и как кто-то неловко откашлялся. Потом кто-то громко фыркнул, другой выкрикнул шутку про «старые кости, которые всё время ноют», смех прокатился по залу, сбивая сказанное, как метла сбивает мусор с пола. Смеяться оказалось легче, чем признать, что в словах гнома есть что-то, для чего у них нет названия.

Каэрон тоже усмехнулся – так было проще не выделяться. Но смех вышел коротким и сухим. Слова про землю, которая «качнулась не так», легли прямо на ту самую точку внутри, где весь день тянулось беспричинное беспокойство. Он крепче упёрся плечом в стену, чувствуя, как шум голосов идёт через доски в спину. Воздух у огня был теплее, чем на улице, но тяжесть никуда не делась.

Люди возвращались к разговорам о ценах, о ранней осени, о капризном скоте, о магах, которые, конечно, разберутся, если вдруг что-то пойдёт не так. Шутки разгоняли тревогу, выбивали её из слов, но в каждом смехе оставалось что-то натянутое, как струна, которую боятся задеть ещё раз. И только старый гном продолжал смотреть в огонь, словно уже видел, как трещины, о которых все говорят вполголоса, однажды пойдут не по колодцам, а по самому миру.

Обратно Каэрон шёл всё той же тропой, по которой ходил столько раз, что мог бы пройти с закрытыми глазами. Но теперь каждый шаг будто попадал в новое место. Земля под сапогами стала суше, чем должна быть после вчерашнего дождя: вместо вязкой глины подошва скользила по плотной, чужой сухости. Он наклонился, зачерпнул пальцами пригоршню земли – влажность была, но странная, выхолощенная, будто из почвы выкачали не воду, а что-то ещё, оставив только тяжёлую оболочку.

Комья глины рассыпались в руках, и в каждом мелькали тонкие светлые ниточки, похожие на зарисовки трещин, которые ещё не решились стать настоящими. Каэрон сжал ладонь, растирая землю в пыль, но ниточки никуда не делись: их можно было увидеть краем глаза, если смотреть не прямо, а в сторону. Он вытер пальцы о штаны, чувствуя, как по спине пробегает короткий озноб, и ускорил шаг, будто деревня могла стать безопаснее, если добраться до дома быстрее.

Возле порога его встретил голос матери, резкий, как щелчок сухой ветки.

– Ты опять до темноты шляешься, – сказала она, выскочив на крыльцо. – Дрова кто таскать будет, я?

Тон был знакомый, слова – тоже, но под ними что-то дрогнуло. Напряжение в голосе не было обычным раздражением; оно звучало так, будто она весь день слушала тот же тяжёлый воздух, что и он, и теперь пыталась забить его привычной руганью. Каэрон хотел отмахнуться, но кивнул и пошёл к поленнице, не споря.

Дрова давались тяжелее обычного. Поленья казались плотнее, чем вчера, будто впитали в себя ту самую сушь, что вытянула соки из тропы. Каждое бревно отзывалось в руках тупым ударом, когда он бросал его к стене. Мать молча подбирала щепу, шуршала юбкой, и даже этот звук был резче, чем должен, как если бы стены дома стали ближе, чем обычно.

Отец вернулся позже, чем обычно, с лица не мог стереть мрачную складку.

– Завтра надо сходить в Дарренфорд, – сказал он, даже не сняв сапог. – Поспрошу у людей, что там слышно. В Астории, говорят, тоже неспокойно.

– Слухи, – отмахнулась мать, но взгляд её метнулся к окну, туда, где уже вязла в сумерках линия полей.

– Слухи так просто не рождаются, – упрямо ответил отец. – Если в Дарренфорде магов собирают, то до нас дойдёт всё равно. Лучше знать заранее, чем ждать, пока по головам стукнет.

Каэрон сидел за столом, ковырялся ложкой в похлёбке и ловил себя на том, что слушает не их слова, а то, как дом дышит вокруг. В стенах было глухое гудение, едва заметная дрожь, будто где-то глубоко в срубе кто-то положил тяжёлый камень и время от времени медленно поворачивал его. Шум разговора, лязг ложек, треск огня – всё это накладывалось поверх, но не заглушало того низкого, настойчивого фона.

– Ты слышишь? – чуть было не спросил он, но язык не повернулся. Как объяснить, что именно он пытается услышать? Доски были целы, крыша над головой держалась, ветер не выл сильнее обычного. Но дом казался натянутым, как тетива, которую кто-то вот-вот дёрнет.

После ужина мать долго возилась у печи, глядя на огонь, будто надеясь увидеть в нём ответ. Отец перебирал инструмент у стены, в третий раз за день проверяя рукояти и железо, хотя всё и так было в порядке. Каэрон сидел, делая вид, что чинит ремень, а сам прислушивался к тому, как с каждым ударом сердца стены будто бы чуть меняют свой собственный ритм.

Ночью сон не пришёл сразу. Он лежал на жёсткой постели, уставившись в тёмный потолок, где бледно светились щели между досками. Дом был тих, но тишина не была пустой: где-то в глубине, то ли под полом, то ли ещё ниже, раз за разом проходил звук, похожий на то, как ножом проводят по камню. Не громко, не резко – медленно, с нажимом, будто кто-то прикидывал, по какой линии удобнее всего пойдёт будущий раскол.

Он перевернулся на другой бок, накрылся с головой, пытаясь спрятаться от этого скрежета, но тот не исчез. Он был не в ушах – в груди, в костях, в том самом месте, где весь день сидело непонятное беспокойство. Каэрон сжал зубы, заставляя себя думать о завтрашних делах, о дороге в Дарренфорд, о ценах на зерно – обо всём, что могло казаться важным в мире, который ещё считал себя целым.

Где-то далеко, за пределами того, что он мог представить, уже выстраивались линии разломов. Но для него пока существовали только дом, родители и этот глухой звук, будто мир под ними точили, готовя к удару.

Рассвет в Лейнхолде всегда приходил шумно. Даже если небо было затянуто, где-то начинали орать петухи, в загоне поднимался крылатый вой кур, пастухи ругались на сонных коров, собаки отзывались лаем. В тот день тишина встретила деревню, как чужак, переступающий через порог. Не было ни щебета, ни крика, ни шороха – только серый свет, медленно протискивающийся между домами.

Каэрон проснулся раньше обычного, не от крика петуха, а от тяжести на груди, будто кто-то положил туда плоский камень. Сердце билось ровно, но каждый удар отдавался глухим толчком. Некоторое время он лежал, вслушиваясь, надеясь уловить привычные звуки улицы. В ответ дом молчал, а за стеной стояла такая густая тишина, что скрип собственного вдоха казался слишком громким.