Mythic Coder – Искупление сына Одина (страница 2)

— Люди нужны, чтобы пополнять наши ряды. Расходные тела для песен. Не больше.Слова повисли между ними, тяжёлые, как молот, упавший на наковальню. Оружие на стенах словно притихло, и воздух вокруг Тора вдруг сделался вязким, тяжёлым; вдохнуть его оказалось труднее, чем прежде, как будто сама комната отозвалась на последнее брошенное им слово.

Один двинулся с места неспешно, словно между ними не висели только что произнесённые слова, а всего лишь пыль старых битв. Он подошёл ближе, так что Тор увидел тонкие морщинки у уголков единственного глаза и лёгкий блеск стали под повязкой.

— Сын, который не ценит жизнь смертных, — тихо произнёс Всеотец, — сам должен пожить среди них.Голос его был ровным, почти мягким, без грома и крика, но у Тора на миг перехватило дыхание, будто в грудь вогнали холодное копьё. Он хотел усмехнуться, отмахнуться от этой фразы, как от очередной притчи, но во взгляде Одина не было ни тени шутки.

— Ты ходишь по Радуге, глядя вниз, — продолжил отец. — Самое время пройти по земле и поднять голову, чтобы увидеть тех, чьё существование ты считаешь пеплом под ногами.Тор презрительно дёрнул губой.

— Пожить среди них? И что это изменит? — хотел бросить он, но слова застряли.— Я лишаю тебя божественного тела, — сказал Один так же спокойно. — Твоей силы. Твоего молота. Оставляю лишь способность лечить раны смертных и одно право обратиться ко мне с просьбой. Один раз.

Комната будто отступила, стены с оружием размылись. Тор раскрыл рот, чтобы крикнуть, что это несправедливо, что богов нельзя судить мерками людей, но земля под ногами дрогнула, проваливаясь в пустоту.

Он вскинул руку к знакомой тяжести у бедра, желая ухватиться за рукоять Мьёльнира. Пальцы сомкнулись в пустоте. Ни холодного металла, ни дрожащей в ладони силы — только воздух. Тор резко вдохнул, будто захлебнулся, и впервые за долгие годы почувствовал себя по-настоящему голым.

— Отец — сорвалось с губ, но голос прозвучал чужим, слабым.Один не приблизился и не отстранился, лишь смотрел, как с сына снимают невидимую броню. В его молчании не было злорадства, только тяжёлое решение того, кто уже видел, к чему приводит кровь.Свет Асгарда вдруг вспыхнул ярче, ударил в глаза и тут же разорвался, как ткань, разрезанная пополам. Золотые своды, оружие на стенах, силуэт отца — всё порвалось на сияющие лоскуты и исчезло.

Тора обняла тьма, плотная, глухая, и в ней не было ни грома, ни песен Вальгаллы — только гул собственного сердца, впервые звучащий так, словно ему действительно есть что терять.

Тьма не просто сомкнулась вокруг Тора — она рванула его вниз, как волчья пасть. Он не видел ни неба, ни земли, только бесконечный провал, в котором нельзя было понять, где верх, а где низ. Тело крутило, выворачивало, будто его швырнули в бездонный колодец между мирами, и привычная опора Асгарда исчезла, словно её никогда не существовало.

Грохот пира, смех асов, звон кубков, напев скальда — всё растаяло, как дым, унесённый ветром. В уши вполз другой звук: глухой, тянущийся, похожий на далёкий вой. Над ним ударил холодный поток воздуха, будто само небо хлестало его по лицу ледяными ладонями. Глаза слезились, хотя вокруг не было ни света, ни огня.

Тор попытался ухватиться хотя бы за гром. Привычным усилием воли он потянулся туда, где всегда чувствовал тяжёлый, яростный отклик молнии. Пустота. Ни глухого раската в груди, ни знакомого дрожания силы в пальцах. Он снова рванулся душой, напрягаясь так, как напрягал мышцы в бою, но ответом ему стал только свист ветра в ушах.

Впервые за все свои шестнадцать лет, прожитых в теле бога, в нём поднялось не раздражение и не злость, а чистый, холодный страх. Не за молот, не за славу, не за место в песнях — за то, что он сам может исчезнуть, как те смертные, о которых скальды поют всего пару строк. Мысль об этом царапнула сильнее любого клинка.

Падение тянулось вечностью. Время расползлось, как растопленный мёд, и Тору казалось, что он успевает прожить целую жизнь в каждом неверном вдохе. Он пытался кричать, но голос утонул в ревущем воздухе, не оставив даже эха. Пальцы судорожно хватали пустоту, словно там могла оказаться рукоять Мьёльнира или край Радуги, за который можно ухватиться.

Постепенно вой ветра изменился. В глубине провала возник новый звук — тяжёлый, насыщенный, будто под ним ворочалось что-то огромное. Рёв нарастал, захлёстывая, и Тор понял: это небо больше не бьёт его ладонями. Теперь снизу поднимается иной холод.

Темнота вдруг разошлась, как порванная ткань, и перед ним разверзлось ледяное море. Чёрная гладь, вздыбленная белыми гребнями волн, рванулась навстречу, и в этот миг Тор успел лишь отчётливо почувствовать, как тонкое, смертное тело, в которое его швырнули, летит прямо в эту холодную пасть, не имея ни крыльев, ни грома, чтобы остановить падение.

Глава 2. Холод моря

Удар о воду расколол мир перед глазами юноши. Тело Тора врезалось в солёную гладь так, будто это был не жидкий поток, а каменная плита, скрытая под тонкой коркой пены. В груди что-то хрустнуло, воздух вырвало из лёгких одним рывком, и вместо крика в рот сразу вломилась ледяная вода.

Солёная горечь обожгла горло, нос, глаза. Он захлебнулся, судорожно дёрнул руками, но волна перекувырнула его, как щепку. Холод пронзил до костей, острый, как тысяча тонких ножей, и мышцы тут же стали чужими, свинцовыми. Каждое движение давалось так тяжело, словно его заковали в невидимые оковы и бросили на дно.

Над ним ревел шторм, но сверху это был только мутный серый свет, разорванный тёмными тенями волн. Вода давила со всех сторон, в ушах стоял глухой рёв, сердце билось неровно, пытаясь поспеть за его рывками. Тор выкинул руку вверх — так, как поднимал её к грому, — но над головой не вспыхнула ни молния, ни радужный мост. Пальцы лишь расчертили холодную толщу, не нащупав ничего, кроме воды.

Он вырвался на поверхность, хватанул воздуха, но вместе с ним в лицо тут же ударил гребень волны. Солёная пена забила рот, он снова ушёл вниз, кувыркаясь, теряя вверх и низ. В висках стучало: это тело тонет. Смертное тело умеет тонуть. Мысль была такой простой и такой чужой, что на миг парализовала сильнее холода.

Он пытался нащупать под ногами дно — привычное ощущение опоры, как под ногами Асгарда, — но там была только ледяная пустота. Никакого скалистого берега, ни камня, за который можно ухватиться. Море не боялось ни его имени, ни его прежней силы. Его бросали в него, как ненужный обломок, и вода принимала его так же, как принимала тела рыб или обломки кораблей — без вопроса, без почтения.

Грудь жгло от нехватки воздуха. Он рванулся ещё раз, изо всех сил, которыми располагало слабое, не привыкшее к боли смертное тело, и вырвался ближе к поверхности. Сквозь пену и брызги он увидел чёрное небо, разорванное рваными полосами облаков, и на миг успел понять: здесь, внизу, никто не слушает гром. Море просто тянет его к себе, настойчиво и равнодушно, как будто всегда знало, что рано или поздно сын грома тоже станет для него тяжёлым камнем, уходящим в глубину.

Он рванулся к небу инстинктом, который был старше его самого. Внутри, там, где раньше поднимался тяжёлый гул, предвестник молнии, он потянулся к громам, к вспышке, к силе, что всегда отвечала.Ничего.

Небо над ним молчало, чёрное, рваное, чужое. Оно не дрогнуло, не вспыхнуло, не отозвалось раскатом. Молчание давило хуже глубины, и Тор почувствовал, как в груди разжимается не сила, а пустота.

Он протянул руку туда, где всю жизнь чувствовал тяжесть рукояти Мьёльнира, — привычный холод металла, живой вес молота, словно продолжение его самого. Пальцы встретили только ледяную воду. Никакого оружия, никакой опоры, только скользящая пустота, в которой он был всего лишь ещё одним телом.

Мысль мелькнула, как вспышка: это не угрозы, не красивые слова Одина в оружейной. Наказание стало плотью. Реальностью, от которой не уйти ни по Радуге, ни по молнии.Следующая волна накрыла его с головой. В уши ударил густой гул, мир разом сузился до одного выбора: вдохнуть или утонуть. Лёгкие горели, горло сводило от солёной воды. Он дёрнул руками, ногами, как мог, не умея ещё правильно бить по воде, и каждый рывок отдавался болью в мышцах.

Он боролся. Не как бог, вызывающий бурю одним взглядом, а как те самые смертные, которых он привык считать расходным мясом для песен. Хватался за каждый глоток воздуха, как за последнюю добычу, вырывался наверх, раздирая горло сиплым вдохом, и тут же снова уходил вниз, когда волна переворачивала его.

В груди расползалась паника, холодная и липкая, совсем не похожая на боевой азарт, к которому он привык. Сердце колотилось беспорядочно, в голове спутались мысли. Вместе с паникой росла злость — обжигающая, привычная. На отца, который отправил его в эту ледяную пасть. На море, что хватало его так же равнодушно, как хватает трупы. На саму мысль о человеческой слабости, которую он сейчас чувствовал в каждом своём движении.

«Я не буду тонуть, как они», — успел он подумать, вырываясь к поверхности ещё раз. Но вода не отличала бога от человека. Для неё он был всего лишь тёплым, уставшим телом, которое можно опутать холодом и утащить в тёмную глубину, не задавая вопросов и не слушая ни имён, ни клятв.