Mythic Coder – Искупление сына Одина (страница 4)

Глава 3. Деревня у фьорда

Сознание вернулось рывком, как после слишком резкого вдоха. Сначала Тор увидел только тёмный потолок, низкий, струящийся дымом. Чёрные, закопчённые балки тянулись над ним, как обугленные корни дерева, и на миг ему показалось, что он снова в каком-то чертоге Асгарда, просто менее светлом.

Но взгляд скользнул в стороны, и иллюзия рассыпалась. Вместо сияющих щитов Вальгаллы на стене висела тяжёлая шкура медведя, с вытертым мехом на загривке. Щиты были, но простые, деревянные, с облезлой краской, кое-где со сколами по краю. Вместо золотых кубков — грубые глиняные чашки, деревянные миски, ножи без украшений. Длинные столы тянулись вдоль зала, низкие лавки рядом были заляпаны жиром и засохшей рыбой.

Воздух был густой, вязкий. В нём стоял запах дыма от очага посреди дома, кислого пота, старой рыбы, мокрой шерсти и морской соли, въевшейся в одежду людей. Для бога, привыкшего к чистому жару Вальгаллы, этот смешанный запах ударил в нос тяжелее любого вина. Тор сглотнул, чувствуя, как пересохло горло, и только тогда заметил, что лежит на жёсткой деревянной лавке, подложенный под голову свернувшийся в комок плащ.

По залу ходили люди. Мужчины в шерстяных туниках, подпоясанных ремнями, женщины с платками на головах, с руками в муке или с деревянными вёдрами, дети мелькали между ними, как маленькие тени. Кто-то протаскивал мимо связку сетей, кто-то нес вёдро с водой от фьорда, кто-то просто сидел у огня, чиня сапоги. Никто не пал ниц при виде того, кто очнулся на лавке. На него смотрели мельком, как на ещё одну вещь в доме ярла — найденыш, которого принесло море.

Он попытался приподняться на локтях, и тело ответило болью. Рёбра кольнуло, нога заныла так, что мир на миг потемнел. Тор зарычал сквозь зубы, звук вышел глухим, человеческим, без грома за спиной. Пара мальчишек у дальнего стола обернулись, посмотрели, хихикнули и снова занялись своим — один строгал палку ножом, другой тянул его за рукав, шепча что-то про «мальчишку с волны».

Тор уже хотел сорваться, хотя бы словами, когда воздух перед ним словно сгустился. К лавке подошёл мужчина, и люди вокруг чуть отодвинулись, освобождая ему дорогу без всяких приказов. Среднего роста, плечистый, с седеющей бородой, в тяжёлой шерстяной накидке поверх кольчужной рубахи. Лицо обветренное, с морщинами у глаз, как складки на старой карте, взгляд тяжёлый, приученный измерять и взвешивать.

Это был ярл. Даже если бы Тор не знал его имени, по тому, как на него косились остальные — с привычным уважением и немного настороженно, — догадался бы. Но имя всплыло из разговоров на берегу: Сигмунд.

Ярл Сигмунд остановился рядом с лавкой, не торопясь присаживаться. Он смотрел на Тора не как на раненого и не как на гостя. Так смотрят на новый инструмент в кузнице: прикидывая, не треснет ли от первого удара и стоит ли за него платить.

— Значит, это тот, кого море швырнуло к нашим ногам, — сказал он, не повышая голоса. В нём не было ни насмешки, ни особой заинтересованности, только спокойное утверждение.Тор встретил его взгляд, сжав зубы. Внутри ещё теплилось уязвлённое достоинство сына грома, но тело под ним было тяжёлым, слабым, чужим.

— Я сам пришёл, — выдавил он, голос сорвался, прозвучал хрипло. — Море лишь дорога.Уголок рта Сигмунда едва заметно дёрнулся, но не в улыбке. Скорее, как у человека, услышавшего не слишком удачную шутку.

— Дорога, говоришь, — тихо повторил ярл. — Посмотрим, куда она тебя приведёт, мальчишка.Он перевёл взгляд чуть ниже — на худые руки, на промокшую, до сих пор не до конца высохшую рубаху, на царапины и синяки. В этом взгляде не было жалости. Только предположение: сколько в нём силы, сколько упрямства, сможет ли тянуть сеть, держать щит, подняться в строй.

Тор вдруг очень ясно почувствовал, как далеко он от сияющих залов Асгарда. Здесь он был не богом, не сыном Одина, а найденышем на лавке в длинном доме у фьорда, который ярл Сигмунд оценивает так же, как оценивает новый меч или купленную за серебро корову — пригодится или пойдёт на убой.

Рядом с Сигмундом всё это время стоял юноша, которого Тор поначалу принял за одного из дружинников. Чуть выше его самого, широкоплечий, с прямой спиной и теми движениями, в которых чувствуется привычка не уступать дорогу. Волосы, светлые, как выгоревшая верёвка, были стянуты в тугую косу, на поясе висел нож с простой, но добротной рукоятью. На нём не было золота, но сама поза говорила громче украшений: он дома.

Взгляд юноши скользнул по Тору сверху вниз, задержался на босых ступнях, на худых руках, на грубой рубахе, ещё не до конца высохшей после моря. В этом взгляде не было ни сочувствия, ни уважения — лишь холодная оценка, как у хозяина, смотрящего на привезённого с торга коня: хромает ли, потянет ли телегу.

— Это он? — спросил он у ярла, даже не удосужившись назвать найденыша как-то иначе. — Тот самый «мальчишка с волны», про которого Карл вчера полдеревни развеселил?

Голос был твёрдый, уверенный, уже привыкший звучать громко в этом доме. Тор уловил в нём отголоски Сигмунда, но без усталости — только молодая самоуверенность.

— Он, Торстейн, — коротко ответил ярл. — Море редко возвращает живых. Раз уж этого выкинуло — грех не посмотреть, на что он годится.

Имя вспыхнуло в памяти, как искра в сухой соломе. Торстейн. Сын ярла. Наследник этого дома, этих лавок, этих людей, чьи взгляды сейчас скользнули между отцом и сыном.

Торстейн чуть скривил губы.— На что он годится? — повторил он, не скрывая сомнения. — У нас и так хватает ртов. Полумёртвый чужак, которого море не до конца дожевало, — плохой обмен на лишнюю долю из котла.

Пара мужчин за соседним столом тихо хмыкнули, кто-то отвёл глаза. Тон Торстейна не был дерзким по отношению к отцу — скорее, привычным: сын, который знает, что имеет право задавать такие вопросы.Сигмунд не обернулся, всё так же глядя на Тора, но в голосе его появилась сталь.

— Рты я считать умею, — сказал он. — Лишние руки в хозяйстве не помешают. Если этот мальчишка сможет встать и держать в руках хоть что-то тяжелее деревянной ложки, польза от него будет больше, чем от многих тех, кто сидит тут годами.

Тор услышал, как в его словах звякнула невидимая мера: жизнь — как инструмент, оцениваемый по крепости. Смертные привыкли так считать, и часть его, ещё божественная, с презрением откликнулась на это. Но другая часть — та, что чувствовала боль в рёбрах и дрожь в руках, — понимала: здесь это единственный язык, на котором с ним готовы говорить.

Торстейн перевёл взгляд обратно на него. В серых глазах — ни тени страха, ни тени преклонения.— А если не сможет? — спросил он. — Если он сломается от первой же ноши?— Тогда найдём ему другое применение, — произнёс Сигмунд так спокойно, словно речь шла о треснувшем ведре или старой лодке.

Тор почувствовал, как в груди поднимается знакомый гнев. Теплый, обжигающий, тот самый, что раньше звал гром и заставлял руки крепче сжимать рукоять молота. Ему хотелось рывком подняться, встать во весь рост, чтобы этот юноша с ровной спиной увидел перед собой не «мальчишку с берега», а того, кто привык сидеть за столом Одина.

Но стоило ему чуть сильнее опереться на ладони, как слабое тело ответило резкой болью. Рёбра впились в грудь огненными кольями, в глазах потемнело, дыхание сбилось. Руки дрогнули, и он опустился обратно на лавку, чувствуя, как мышцы предательски ноют, отказываясь служить.

— Встань, если слышишь, — бросил Торстейн, будто проверяя не только его силу, но и то, сломается ли он под взглядом. — Ярлу не нужны те, кто может только лежать и стонать.

Тор встретил его взгляд, сжал зубы так, что заныла челюсть, но подняться не смог. И от того, что мешала ему не воля, а слабость плоти, ярость в нём только крепла, сплетаясь с холодным пониманием: здесь, в этом длинном доме, сила измеряется не громом, а тем, сколько ты можешь поднять, выдержать, утащить. И сейчас он проигрывал даже в этом.

Чуть в стороне от мужчин стояла девушка, будто нарочно оставляя между собой и кругом, где решали чужую судьбу, немного свободного воздуха. Светлая коса была туго стянута и перекинута через плечо, как крепкая верёвка. У стены рядом с ней прислонялся круглый щит с потёртым рисунком волчьей головы, на поясе висел короткий топор с потемневшей от хватов рукоятью.

Лицо у неё было угловатым: резкие скулы, упрямый подбородок, губы, больше привычные сжиматься, чем улыбаться. В прищуренных серых глазах читалась привычка смотреть на мир прямо, не опуская взгляда и не прячась за чужими спинами. Она молча слушала разговор о найденном юноше, но по лёгкому движению бровей было видно — каждое слово она откладывает про себя.

Когда прозвучало его имя, девушка чуть склонила голову набок.— Тор, — протянула она, и в голосе не дрогнуло ни зерна почтения. — Если каждый, кто вылезает из моря, будет называться именем бога, Асгард скоро опустеет.

У очага тихо хихикнула одна из женщин, другая усмехнулась, прикрыв рот ладонью. Один из воинов фыркнул, но промолчал: к острому языку щитоноски в Хассвике привыкли. Торстейн бросил в её сторону короткий взгляд, в котором скользнуло раздражение, но спорить не стал.

Тор услышал её слова, как удар по ещё сырой гордости. Имя, которым смертные взывали к небу во время грозы, здесь стало поводом для шутки. Он медленно повернул голову, преодолевая тянущую боль в шее, и встретился с ней взглядом.