Mythic Coder – Искупление сына Одина (страница 5)

Серые, чистые, как лёд на фьорде, глаза смотрели прямо в него. В них не было ни страха, ни восхищения — только холодное любопытство: что за мальчишку принесло море? И лёгкая насмешка, как у человека, уже не раз видевшего, как мужчины хвастаются тем, чего за ними нет.

Он невольно скользнул взглядом ниже: прямая спина, уверенно расправленные плечи, рука, легко опирающаяся на край щита. В её осанке было больше силы, чем сейчас в его собственном теле. Она стояла твёрдо, как вбитый в землю столб, а он лежал на лавке, и каждая попытка приподняться отзывалась дрожью в руках и тупой болью в боку.

— Главное, чтобы он снова не захлебнулся, когда дадут в руки вёдро, — добавила Ингрид, по-прежнему не отводя от него взгляда.

Смех прокатился по залу короткой, шершавой волной. Не громкий, но цепкий, как северный ветер, забивающийся под одежду. Тор стиснул зубы, чувствуя, как под рёбрами привычным жаром поднимается гнев. Сын грома, привыкший, что одно его имя заставляет людей склонять головы, теперь был для щитоноски и рыбаков всего лишь «мальчишкой с берега» — и от этого жгло сильнее, чем соль в ранах.

Когда решение ярла уже прозвучало и люди потянулись к дверям, к котлу, к своим делам, шум в длинном доме стал ниже, глуше. Тор всё так же сидел на лавке, чувствуя, как боль в боку и ноге тянет его вниз, к доскам, а не даёт подняться. Разговоры о нём, казалось, уже успели стать частью общего гула, как о любом новом куске в хозяйстве.

До его слуха добрался иной звук — мягкий, осторожный, без тяжёлого стука сапог. Тихое шуршание ткани по полу заставило его поднять голову. Между лавками приближалась старуха в тёмной накидке, отороченной потёртым мехом. Капюшон был откинут назад, седые волосы убраны в простую косу, на шее тускло поблёскивали старые бронзовые подвески.

Её глаза сразу притянули его внимание. Тёмные, глубоко посаженные, они казались глубже воды во фьорде в самую длинную зимнюю ночь. В этих глазах не было ни простого любопытства, ни грубой деревенской прямоты — только тихое всматривание, как будто она пыталась разглядеть не его лицо, а то, что стоит за ним.

Это была вёльва Астрид. Люди рядом чуть подались в стороны, когда она проходила, без окриков и жестов — просто так было привычно. Перед ярлом расступались из уважения к власти, перед ней — из уважения к тому, чего остальные не видели. Астрид присела напротив Тора на низкую скамью, скрипнув старой костью, и какое-то время просто молчала, изучая его.

Она смотрела не только на его синяки, не только на рваную рубаху и солёные следы на коже. Взгляд словно проходил сквозь него, дальше, туда, куда сам Тор ещё не смел заглянуть после падения. Он сжал зубы, стараясь не отводить глаз, хотя внутри упрямая часть его сущности шептала, что не привык бог сидеть вот так перед старой смертной женщиной.

Астрид медленно подняла руку и провела морщинистыми пальцами в воздухе, не касаясь его. Движение было осторожным, как будто она ощупывала невидимую ткань вокруг него, пальцами перебирая нити, которых остальные не замечали. Тор ощутил лёгкий холодок по коже, хотя её рука оставалась на расстоянии.

На её лице на миг промелькнула тень удивления, тонкая, как морщинка у глаза, раньше спрятанная. Будто она уловила в нём что-то, не сходящееся с привычным порядком вещей: будто запах, который не должен быть здесь, накладывается на обычный дух моря, дыма и крови.

Но вслух она сказала совсем немного.— От этого мальчишки пахнет не только морем, — негромко произнесла Астрид, не отводя от него взгляда. — За ним стоит присмотреть.

Она поднялась так же тихо, как и подошла, и ушла к очагу, оставив после себя только лёгкий шорох накидки и несколько настороженных взглядов, которыми люди ещё раз окинули «мальчишку с берега». Тор не понял, что именно она увидела, но по тому, как напряглась спина Сигмунда и как торжественно посуровел взгляд Торстейна, он почувствовал: её слова в этом доме весят не меньше, чем решение ярла.

Тора вывели из длинного дома во двор, и мир деревни ударил по нему сразу всем разом, как хлёсткий ветер с фьорда. Мокрая земля, утоптанная ногами людей и копытами, вязла под ступнями, оставляя чёрные следы. Влажные, потемневшие от дождей стены домов тянулись вдоль тропы, крыши, крытые дёрном, местами заросли редкой травой. Из низких труб поднимались струйки дыма, стелились по серому небу, смешиваясь с морской сыростью.

Во дворе звуки жили своей отдельной жизнью. Визжали свиньи у загонов, на привязи рвали цепь собаки, чуя чужой запах. Женщины с закатанными рукавами таскали вёдра от колодца к дому, вода плескалась через край, обдавая подолы. Дети, босиком по холодной глине, носились между взрослыми, как стайка воробьёв, то смеясь, то ругаясь, кто-то перевязывал треснувшее колено, не переставая при этом жевать корку хлеба. Мужчины сидели у стен, чинили сети, провожая пальцами толстые верёвки, проверяли кольца доспехов, вытаскивали из ножен клинки, чтобы посмотреть, не взялась ли сталь рыжей ржавчиной.

На краю деревни виднелся причал — узкая полоса досок, уходящая в тёмную воду фьорда. Несколько лодок покачивались у кольев, скрипели бортами о прибрежные камни. На одной мужчина выгребал из нутра мокрые, тяжёлые сети, рыба в них блестела, дёргалась, била хвостами по сырой древесине. Над всем этим висел привычный для местных, но новый для Тора запах: дым, рыба, мокрая шерсть, кислый пот, солёный ветер с моря — всё смешалось в один густой, тяжёлый дух Хассвика.

Тор никогда прежде не смотрел на мир так низко — с высоты человеческого роста. Не сверху, с небесных высей, где люди казались маленькими фигурками у крошечных домов, а отсюда, где виден каждый шов на рубахе, каждая морщина у глаза, каждая трещина на деревянном пороге. Каждый звук казался ему слишком резким: крик женщины, зовущей детей к еде, ругань рыбака, уронившего нож в грязь, хлопок дверей, короткий лай собак. Каждый запах был слишком ярким, словно кто-то поднёс к лицу дымящийся факел.

Внутри стало тесно. Будто все эти звуки и запахи, этот сырой ветер, топот ног и визг свиней разом втиснули его в тело, которое он ещё не до конца принимал своим. Раньше он смотрел на подобные деревни как на точки на берегу, где живут те самые «расходные» смертные. Теперь Хассвик обступал его со всех сторон — мокрой землёй, дымом, голосами — и от этого мир казался слишком реальным, слишком близким, а расстояние до Асгарда — дальше любой Радуги, что он когда-либо пересекал.

Первое, что ему дали, был не меч и не щит, а охапка сырых поленьев. Дерево пахло влагой и корой, бревна были скользкими от дождя. Тор должен был перетаскивать их от поленницы к дому, складывать ровной стенкой у стены. Сигмунд даже не смотрел, как он справляется; приказ сорвался с его губ так буднично, будто речь шла о любом мальчишке из Хассвика.

Уже через несколько ходок Тор понял, что даже эта простая работа даётся ему тяжело. Руки дрожали, пальцы сводило, плечи ныло от непривычного веса. Спина болела, будто по ней прошлись рёбрами волны и камни сразу. Дыхание быстро сбивалось, грудь сжимала тупая боль, и приходилось останавливаться, делая вид, что он просто поправляет поленья, а не пытается унять слабость.

Во дворе жизнь текла своим чередом. Мимо него проходили люди, неся вёдра, сети, корзины. Кто-то кивал в его сторону, но чаще на него обращали внимания не больше, чем на корову у хлева. Короткие фразы бросали через плечо — «поставь там», «не урони», «шевелись» — в том тоне, в каком говорят с трэллом или бедным родственником, живущим на подаянии. Его имя почти не звучало; чаще всего он был просто «мальчишка с берега».

Иногда он чувствовал на себе чужие взгляды. Торстейн, проходя мимо с копьём и щитом, останавливался на миг, оценивая, как тот держит охапку дров. В его взгляде читалось не злорадство даже, а сомнение: выдержит ли? Ингрид, выходя из хлева со вёдром, задерживала взгляд чуть дольше, чем требовалось. Прищур её глаз был резким, как лезвие: в нём смешивались любопытство и лёгкая насмешка — бог ли это, если едва не роняет поленья?

После дров был хлев. Там пахло навозом, мокрой соломой и тёплым паром от боков коров. Его поставили помогать выкидывать грязную подстилку, носить новые охапки соломы, подсыпать корм. Вилы в руках казались тяжёлыми, как копьё из свинца; каждая тележка, набитая мокрой соломой, отзывалась в мышцах тупой, тянущей болью. Когда он случайно споткнулся, расплескав навоз у порога, старуха, гонявшая свиней, только цокнула языком: — Гляди под ноги, море тебе глаза не выжгло.

К вечеру силы вытекли из него, как вода из пробитой лодки. Мышцы болели так, словно по нему прошлась целая армия копейщиков, нанося удары без перерыва. Руки не слушались, пальцы дрожали даже тогда, когда он просто держал деревянную чашку с похлёбкой. Каждый глоток казался тяжёлой работой, а не утолением голода. Голова гудела, в ушах ещё стоял лай собак, визг свиней, голоса людей.

Ночевать его оставили в углу длинного дома, на жёсткой подстилке из старой соломы и овечьей шкуры. Сверху на него смотрел тёмный, закопчённый потолок, балки, между которыми клубился дым от очага. Люди вокруг уже укладывались, кто-то храпел, кто-то тихо переговаривался в полголоса, звенела где-то ложка о деревянную миску. Тор лежал, не в силах повернуться без боли, и вглядывался в эту темноту.