в мульду — круглую тележку.
У тележки нрав серьезный,
так сказать, не нрав, а норов,—
катит мульда с песней грозной
в печь без лишних разговоров.
Лезет мульда к черту в душу,
а за ней десяток цугом —
и порожние наружу
возвращаются с испугом.
Побывать в печи не шутка,
неприглядная картина:
как в аду, красно и жутко,
и до ужаса пустынно.
Гаснет звуков перепалка.
Кран-магнит давно в отставке:
быстро кончилась завалка,
наступает время плавки.
Не создаст воображенье,
не раскроет описанье
это страшное броженье,
это злое клокотанье.
Как живой, металл бормочет!
Презирая муки плавки,
он из твердого не хочет
снова стать послушно мягким.
Но в печи температура
душит,
давит,
наступает,
и железная натура
постепенно уступает.
Гордый якорь уж не якорь,
весь поник с тоской немою,
будто он вовек не брякал
толстой цепью за кормою.
Может быть, еще минута,
и печальный миг настанет —
всхлипнет якорь почему-то,
и его совсем не станет.
Потеряет якорь имя,
захлебнется пузырьками
и смешается с другими
обреченными друзьями.
И начнет бурлить по кругу
все стремительней и пуще,
взвихрив огненную вьюгу,
вулканическая гуща.
Не дыша стоишь в молчанье,
если видишь ты впервые
это мертвое качанье,
эти волны неживые.
А вокруг
июль сверкает.
Говор.
Радость.
Воскресенье.
Люди ждут и наблюдают
смертоносное кипенье.
Людям нужен до зарезу
этот кладезь гневной лавы.
Люди будут из железа
делать памятники славы.
Солнце село.
Даль поблекла.
Час пришел,
