Муса Мураталиев – Молодой тынар (страница 4)
Он весь подобрался, хотел было взметнуться вверх, но запутавшиеся в сети крылья не послушались его, одеревенели.
Молодой тынар немножко оторвался от земли.
Это говорило о его силе, но вслед за ним поднялось множество мелких ниточек и даже большая сухая палка.
Этот груз оказался уже не под силу соколику.
Охотник свалился наземь, потеряв несколько мелких перьев.
Как же так?
Что же такое с ним?
Он снова рванулся, пытаясь взлететь.
Но неожиданно метнулась в сторону самка в его когтях и опять поволокла его за собой по траве.
Молодому соколу почудилось, что всему виной эта глупая незнакомая птица, несколько похожая на самку фазана.
Если ее отпустить, он станет свободным?
Сделав усилие над собой, он даже хотел было разжать левую лапу, но преодолел себя.
По закону ловчих – не полагается выпускать из когтей схваченную добычу.
Пусть даже ее у тебя будут вырывать вместе с когтями и цевкой.
У сокола одно правило – побеждать.
Или умереть.
Согласиться же на поражение могут только бестолковые, не истинные соколы.
Так и держал он левой лапой добычу, хотя незнакомая птица беспрестанно билась, металась из стороны в сторону, истошно кричала, пока последние силы не оставили ее.
Но и молодой тынар, хотя и успокоился немного, рвался напрасно: мягкая сеть сковала крылья, распахнутые, будто он сушил их после купания на легком ветерке.
Ни сложить их, ни взмахнуть ими он не мог.
А стоило ему потянуть одну тоненькую веревочку – она зацепилась за средний коготь правой лапы, как мягкие ниточки превратились в острые длинные прутья, которые надавили ему на спину столь крепко, что от острой боли он был вынужден сразу же расслабить коготь, вернуть нить в прежнее положение.
А какими на вид слабенькими, будто паутина, казались ему сверху эти ниточки да веревочки!
Одна из них улеглась прямехонько поперек клюва.
Соколик приоткрыл клюв и попробовал перекусить ее.
Неудобно было, он даже не смог вытолкнуть обратно белую шелковую нить, которая так и осталась в клюве, щекочет кончик языка.
Такая же ниточка оказалась под левым глазом; он стал усиленно моргать и вдруг почувствовал, как она прикоснулась к пленке глаза и вызвала пронзительную боль.
Еще и еще пробовал он освободиться, пока, обессиленный, не застыл распростертым на земле, ко всему уже безучастный…
Лесник Кончой соскочил с седла, небрежно накинул конец повода на штакетину забора.
Лошадь все равно никуда не отойдет, свой двор знает.
Из калитки навстречу хозяину выбежал пес – тайган.
Легким движением ноги Кончой отстранил собаку, мягко, он все делал мягко.
Надо будет сказать старой, пусть накормит тайгана.
А он малость отдохнет, пока спадет жара.
На сеть пойдет к вечеру.
Да, целую неделю Кончой охотится за молодым соколом, целую неделю он выставляет на открытых местах в мелколесье – сегодня здесь, завтра там – силки.
В четверг вот, высвободив лапки из веревочек, убежала в лес единственная приманка, которая была у Кончоя – перепелка.
Замены порядочной сразу не нашлось, привязал вот – смех, да и только! – свою рябую курицу.
Старая так посоветовала: курица повадилась нести яйца на соседнем огороде, да и вообще была какая-то невзрачная, глаз не радовала.
С того четверга Кончой пригляделся к рябой в силках – ничего, трепыхается как надо.
Мягко и смирно идет за Кончоем по пятам верный пес.
Но хозяин не обернулся к нему, вошел в дверь.
И все равно рад тайган, хоть и остался у порога.
Хозяин не кличет, значит, стой.
Главный в доме, главный в собачей жизни – хозяин.
Разве не по его слову собаку кормят?
А кто ведет тайгана охотиться?
И сердце собаки, словно воробушек крыльями, трепещет, когда удастся перехватить взгляд хозяина.
О, тогда стоит ее услышать обращенный к нему приказ!..
Или обрадуется чему-то хозяин, громко захохочет – тайган, в добром или худом был до этого настроении, бросается вперед во всю прыть, и ему самому становится радостно.
И тогда подкрученный под брюхо собачий хвост сразу задирается лихим крючком вверх.
Ходи веселей вместе с веселым хозяином!
Жаль, конечно, что таким вот веселым хозяин редко бывает, тайган многое дал бы, чтобы продлить хорошие минуты Кончоя…
Вот и сегодня – явно не в духе хозяин.
Сколько ни махал ему хвостом, ни разу не взглянул…
Значит, верному псу можно вернуться обратно.
Приятно на солнцепеке: снизу, под брюхом, земля прохладна, чуть нагрета шерстью.
На охоту, видать, не пойдут.
Ну да ладно, отдыхать всегда приятно.
Хозяин всего живого, светло-белое солнце с одинаковой полуденной силой озаряло поверхность земли, и правую, и левую ее стороны.
Бесчисленные лучи, сливаясь в сплошной поток тепла и света, низвергались из недр необъятного солнечного тела на зверей крупных и мелких, ползающих и прямо ходящих, на бегающих, порхающих, плавающих.
Солнце светило и Кончою, когда тот вышел из дома, и его каурому, так никуда и не отошедшему от штакетника, на который Кончой набросил повод еще утром.
Светило солнце и молодому соколу, все еще трепыхавшемуся, хоть и слабо, в паутине веревок.
Играло на темно-серой спинке распяленной птицы, на поперечных светлых дорожках, бегущих к животу, отражалось от твердо-коричневого клюва, приоткрытого так, что виден был алый коготок язычка: пропадал и возникал он, пропадал и возникал – значит, птица дышала.
И уж совсем равнодушно было солнце к пестрой тушке мертвой курицы.
Мертвое не согревалось, мертвое и есть мертвое – тушка, утратившая форму, беспорядочная куча перьев, розовая, уже без мяса кость, что высунулась из грудки.