Муса Мураталиев – Молодой тынар (страница 2)
Бывает, что надо и потерпеть.
Молоденький сходу установил равновесие.
И, не обращая внимания на легкие уколы в живот, поднял голову.
И опять заметил он летящего отца высоко в небе.
Тот нес в когтях какую-то птицу и летел в сторону гнезда.
Молоденький знал, для кого отец старается – все для того, бестолкового.
Вдруг сильно и остро захотелось свежего мяса.
Да так, что мелькнуло желание напасть на отца, отобрать птицу.
Он даже выпрямился весь, собираясь с духом.
Но отец был далеко-далеко.
И тогда молоденький неожиданно для себя защелкал яростно и страстно:
–– "Тцок! Тцок!" – чтоб привлечь внимание к себе.
Отец, конечно, видел сидящего на можжевельнике сына, видел – и безучастно продолжал свой путь.
Полететь бы за отцом туда, в небо, показать, что нельзя, нельзя же так быстро забыть его, нельзя, ведь та птица должна быть предназначена и ему.
Рывок, он съезжает вниз, но взлететь не может. Крылья распластались по можжевеловым веткам, падение затормозилось.
Не с каждого места взлетишь!
Он рванулся было снова, еще раз, наконец, пособирал крылья, нахохлился и остался сидеть на прежнем месте.
Отца в небе уже не было видно…
С тех пор, с того самого дня, молодой тынар и живет один.
Куда прилетел, там его дом.
Дерево подходящее выбрал, долетел, сел под густым шатром веток на такой сук, чтоб тело выдержал, да на таком удалении от ствола, чтоб при взмахе потом ничего не помешало, – вот тут и ночуй. Улетит с этого места и сразу забудет о нем.
По закону соколов только то и существует, что находится в поле твоего зрения, только те птицы, звери, деревья…
На рассвете молодой тынар проснулся, распушил, встопорщил перья – дал воздуху омыть тело.
Так надо делать перед утренним полетом.
День оказался прохладней, чем обычно.
Рассветный воздух вызвал озноб, и соколик с шумом встряхнулся.
Пособирал одно за другим перья, прижал их поближе к телу.
Ловко приподняв кустик хвоста не запачкать бы его, выстрелил за ночь застоявшимся сгустком.
И тотчас почувствовал щемящий голод: желудок был пуст.
Лететь!
Теперь молодой сокол мог взлететь в любой миг, даже если его потревожат глубокой ночью.
Ему вообще легче было находиться в воздухе, чем на земле, когда наваливается вся тяжесть тела и цевки, будто прилипают к траве.
Летал же он часами.
И чем дальше надо было лететь, тем больше это нравилось.
Вот и сейчас: только вспомнилась сладкая свобода полета, как одним взмахом крыльев соколик уже оттолкнулся от шершавой ветки, на которой нынче пришлось переночевать, и весь окунулся в утренний воздух.
Легкость переполняла молодую птицу, словно пела в горле, лапы с острыми когтями сами собой прижались к брюшку – во время полета они отдыхают, а тяжесть тела переносится на предплечья.
Тугой струной натянулись мускулы лопаточных перьев, сошлись с обеих сторон в одной точке на спине, а это для настоящего сокола тоже отдых.
Соколик уже умел расслаблять в полете ту или иную часть тела: отдыхало туловище, когда работали крылья, а на земле приходилось трудиться ногами.
В мгновение ока соколик взмыл над огромным темным тополем, в шатре которого, прилетев вчера в сумерках, он остался на ночевку. Весело клекотал:
–– "Тцок! Тцок!"
А откуда-то снизу и сбоку, из-за дерева, донесся до него схожий клекот.
Сделав большой круг над макушками нескольких деревьев, соколик выдвинул чуть-чуть плечевые перья правого крыла, и тотчас линия полета изменилась, круто пошла вниз направо.
Со вчерашнего дня он ничего не ел.
Нутро протестовало, требуя свежего мяса, пусть с коготь, больше не надо.
Он тогда сможет терпеть несколько дней без пищи, но сегодня свою долю живого, свежего мяса хотел взять.
В лесу соколу поймать что-нибудь не просто.
Чтобы пасть камнем, бить наверняка, нужен простор, свобода движения, а какой там простор под шатрами деревьев, в гущине застойной травы!
Лес помогает своим спастись – это он понимал.
Но туда, где за лесом открываются многочисленные холмистые просторы, где во впадинах травка низкорослая и потому не мешает пугливым куропаткам, а на ровных местах за холмами трава хоть и погуще, туда не раз уже летал соколик, когда голод становился нестерпимым.
Там всегда можно было застать кого-нибудь врасплох.
И на этот раз молодой тынар рассчитывал на успех.
Немного прошло времени с тех пор, как живет он самостоятельно, в одиночестве, но успел свои острые когти и клюв-крючок опробовать почти на всех зверьках и птицах, что недавно еще мать и отец приволакивали птенцам в гнездо.
Соколик наслаждался свежей темноватой мякотью утки или фазана, сизоватой плотью степного голубя, горлицы или дикой горной индюшки; ему нравились и жирные сурки, и постно-нежная, без капающей крови зайчатина.
С высоты пространство было похоже на громадное выгнутое, приближенное краями к глазам гнездо.
Соколик воспринимал и широкие – темные для него пятна зеленых лесов, и – отдельным бесцветным рисунком – каждую травинку, каждую букашку.
Зоркие, бдительные глаза его, окаймленные светлой полосой, не различали цветовых тонов, но видели одновременно и ранних бабочек чуть ли не над землей, и – выше их – птичью мелюзгу, и даже мошек, вьющихся с утра над кустарниками, рассеянными по холмистым местностям…
Искать надо подходящую пищу, чтобы разом наесться на целый день.
Съедобней, повкусней и на точно рассчитанном – для стремительной безошибочной атаки – расстоянии.
Глазомер его не подводил.
Выбирал он только тех, кого наверняка мог схватить.
Случались ли промашки?
Пока нет.
Коли чувствовал молодой сокол, что добыча то ль попадет ему в когти, то ль уйдет от него, на риск и лишние усилия не шел.
Пролетал мимо, будто и не примерялся.
Но, когда уж ведал внутренним, врожденным чутьем, что в живую цель можно вонзиться мертвой хваткой и смять ее, не медлил и мига: весь сжимался, сводил лопатки, собирал оперение так, чтобы кончики самых длинных перьев ложились на слегка растопыренное надхвостье и вытянутый хвост-руль, и молниеносно метко, неотвратимо падал на дичь.