Мурат Юсупов – Неохазарус (страница 21)

– Вот это кстати. – произнес Салим, забирая коньяк. – Тажик, давай мах-ни. – произнес Салим, протягивая коньяк запыхавшемуся Тажику.

– Не, я не пью. – отпрянул тот.

– Что, совсем? Ну сейчас пятьдесят грамм можно.

– Нет, извини, брат, у меня режим, соревнования скоро. – оправдывался Тажик.

– Ах да, ты же боксер по плаванию. – пошутил Салим и, не дождавшись ничьей реакции, зло произнес: – Развелось швали разной, только кайф поло-мал.

– А он хоть живой? – не вовремя спросил Иосиф.

– А ты ему иди еще пульс потрогай. Да пусть хоть сдохнет, раз не умеет себя вести в приличном обществе. – произнес Салим. И, демонстративно раз-вернувшись, двинулся на выход из туалета. Иосиф, подстегиваемый интере-сом, заглянул за перегородку, где лежал окровавленный «черт», упомянутый Салимом. Лицо его окровавлено, но унитаз цел. «Не то, что в прошлый раз…» – подумал Иосиф. Все было не так страшно, как могло показаться ви-девшему такую картину впервые. «Будет жить, – решил Иосиф. – И причем без тяжелых последствий, но пробуждение и протрезвление будет тяжелым – долго будет вспоминать, кто его ударил по голове».

За плечом Иосифа раздалось шуршание, и осторожный голос произнес: «Устал парень, все ходил, мотался – домотался, на Салима нарвался». Иосиф оглянулся, увидев одного из охранников. «Да-а-а» – протянул Иосиф и вы-шел. «Скорее, Салим на него нарвался» – думал Иосиф о способности Сали-ма найти торпеду и, тяжело дыша от выпитого, поднимался по лестнице на второй этаж клуба.

– Ну ты где, Паганель? – пошутил спускавшийся в обнимку с мило улы-бающейся высокой девушкой Салим. – Поехали в каморррку папы Карло, дело делать, Диночка прекрасна. – произнес Салим, озарив лицо своей луче-зарной улыбкой.

– Что, одну? – удивленно вылетело из Иосифа.

– А тебе что, батальон подавай? А так – одна на двоих: и Диночке хоро-шо, и нам по кайфу. Правильно я говорю? – спросил он, заглядывая в непро-ницаемое лицо Дины, одарившей его дежурно-любезной улыбкой с легкими признаками мления. – А как мы ее поделим ? – не унимался Иосиф. – Что как, очень просто как всегда тебе верх, а мне низ. – – А…аааа, опытная… – ртутно вздохнул Иосиф. «Он думает, обрадовал меня, – слабо возмутился он. – Отказаться? С ним не пройдет: он пьян и будет упорствовать в своем же-лании угодить мне, но в два смычка, позвольте, сударь, на фиг, на фиг, я ус-тал.»

Через час он лежал на кровати в номере гостиницы «Южная» в тусклом свете ночника, зажмурившись и притворяясь, что сильно пьян. Для правдо-подобия бубнил себе под нос в надежде, что Салим, сжалившись над ним, оставит его в покое.

– Давай, давай, детка, сделай, Йосе хорошо. – и Иосиф услышал испол-ненный фальши женский шепоток:

Я тебя возбуждаю?

А ты что, не видишь? – пьяно отвечал Иосиф.

. Она что-то кричала, стонала и тихо, но как-то остервенело, с завыва-ниями, выкрикивала, но Иосиф уже через несколько минут ничего не слы-шал, а, вытянув губки, словно просил у мамы конфетку, исполнял симфонию художественного храпа, – Хы – Ху, Хы – Ху… Бррррр Усссс Хуууу- полно-стью отдавшись во власть сна, подсвистывал Иосиф.

– Нет, это надо же, я стараюсь, а он так сладко дрыхнет.  – произнесла удивленная Дина. Салим рассмеялся.

16

ВСТРЕЧА

Светло-зеленая майская листва нежилась под легким прикосновением те-плеющего с каждым ясным днем ветра, и Тимуру казалось, что свет, поде-ленный на дольки, проникнет в такой день даже в самые потаенные блинда-жи и землянки, а в его комнату уж тем более. Утренняя гимнастика сделала его тело гибким и легким, как облака, живущие в высоком прозрачном небе.

И чтобы не думать об отъезде Умы, и особенно Исламчика, Тимур решил загрузить свой день под завязку, решив все же пойти на прием в мэрию в ка-честве гостя со стороны друга семьи политика Гаджи Рамазанова, с которым Тимур был заочно знаком. Утром того дня позвонил Алихан и попросил его поприсутствовать на встрече и поприветствовать Гаджи от его имени. Выхо-да не было. Тимур озаботился просьбой Алихана и по причине обязательно-сти в отношении поручений старших, и из уважения конкретно к Алихану. Он нехотя, скрипя всеми фибрами души, но все же собрался, влезая в такой ненавистный ему своей теснотой, выходной костюм, а особенно галстук, представляя, что приблизительно так же затягивается петля на шее само-убийцы, и раскрываются сфинктеры. «Фигурейшен не стандарт, шея корот-кая… Слушай, вах, как они эти галстуки носят?» – злился Тимур, не нравясь себе.

Прием мало интересовал Тимура с точки зрения извлечения выгоды. Его интересовала сама атмосфера приема, которую в результате он хоть и хотел, но познал не полностью, благодаря своей нелюбви в кавычках, к халявному, и отнюдь не дешевому, спиртному, и оказанному уважению знакомому конь-ячнику, с которым он накачался так, что отдельные нюансы вечера  напрочь ускользали от его погорячевшего взгляда. После седьмой рюмки коньяка, Тимур оживился и полностью забыл, что из вежливости необходимо подой-ти к Гаджи Рамазанову, а вместо этого,  с удвоенной силой принялся знако-миться с молодыми, как он в последствии узнал, чиновницами и журналист-ками.  Светский прием, необычная атмосфера фальши и лицемерия, официоз, не спадающий с лица даже в сильном подпитии. Из кинофильмов, книг и га-зет он знал, что попал в мир света и светского великолепия, лоска, фальши и интриг.

Прекрасные дамы и элегантные мужчины плыли по залу с высокими, как небо потолками, и вокруг лики, полные высоких и благородных мыслей. Ти-мур переживал, сможет ли он говорить членораздельно и убедительно после недельного молчания из за ссоры с Умой, вспомнит ли стремительно ме-няющуюся динамику звуков. Коньячнику предстояло вручать заместителю мэра хрустальную саблю с коньяком, а от этого он мандражировал, и в отли-чие от Тимура, совершенно не пьянел.

Тимур несколько раз ловил на себе заинтересованный взгляд Рамазанова. «Подойти, не подойти, подойти. Обязательно, надо – гадал Тимур. – П-поп-по-о-озжи, еще рано.» И все откладывал и переносил момент знакомства. Коньячник неожиданно исчез из поля зрения Тимура и затем также неожи-данно объявился рядом с Рамазановым. «Вот подхалимская ро-ожа. Любят они перед шишками пре-есмы-ыкаться.» – думал Тимур. «Ну и что Рамаза-нов? И что там мэ-э-эр? Подумаешь, такой же из крови и плоти, как и я чело-век, и что в нем такого, один пафос, легенда, сочиненная придворными ру-баистами, а для горца нет выше авторитетов кроме отца, матери и старших братьев и ВСЕВЫШНЕГО», – прозрев от коньяка, рассуждал Тимур.

То, что затем происходило с ним, Тимур отнес к мистическим процессам, прямым ответом ему самого ВСЕВЫШНЕГО и доказательством, что он есть: «Вот он ответил на мою просьбу именно тогда, когда я попросил, и не позже и не раньше» радовался он. И поэтому, вдохновясь, Тимур впервые в своей жизни зафиксировал на бумаге то, что с ним вступили в контакт тонкие ма-терии, коснувшись его своими неровными влажными марлевыми краями в тот вечер, как следствие его настойчивых просьб к высшим силам. И далее, будучи в дурном настроении и опрометчиво проклиная день, когда встретил Киру, он все равно предпочитал перечитывать написанное своей рукой еще и потому, что больше никогда после  не порывался что-то написать, а напи-санное казалось чем-то недостижимым, как уходящая молодость, догадыва-ясь и надеясь, что пишет скорее в психотерапевтических целях.

Он представил ее как пьесу, назвав себя железным человеком с живым сердцем. Ума – жена-мулатка, Кира – прекрасная дама с белым лицом гей-ши, ее подруга Роксана с красным лицом испанки. В пьесе также присутст-вовал Мексиканец – пожиратель времени, брат мулатки, также в пьесе долж-ны были присутствовать карликовые слоники, мифические существа, убла-жающие прекрасную даму с белым лицом Гейши.

СЦЕНА ПЕРВАЯ

Железный человек входит на светский прием и подмечает про себя: «Я на приеме, и что за дело средь вельмож, людей чиновных, здесь стоять, гру-стить. Чему все это может научить? Вот замглавы, все смотрит с умным ви-дом на картину. Поверить не могу, что он творец в душе, как я, и вот, вме-шайся я – ценительство его пропало б сразу, смущенный отошел бы он, не зная, с кем имеет дело, ранг и чин (во мне отсутствие его в глаза бросалось) Пуглив чиновник ныне и заносчив, взятками живет он испокон веков. А вот мои друзья. Друзья ль, не знаю? Встану к ним, пожалуй, а куда еще? Хотят они главе рог изобилия преподнесть. А я здесь, чтоб поприветствовать от Алихана политика и человека, но еще пока не парохода  Рамазанова. И вот я здесь, – задумываясь. – Эка честь! И закрутилась карусель. Бокал мне нали-вают. Чокаемся. Я пить готов, есть настроение, и закусить есть чем, вне вся-ческих похвал рулетик, черная икра, и хмель в душе запел ветрами жарких стран. Они ж все наливают для храбрости себе. – он говорит. – Уж голова хмельная закипит, и ни до друга Алихана мне, ни до чего уж дела нет, коль в танце полыхала моя душа, желая даму сердца лишь найти, чтоб от мулатки отличалась, и чтобы никакого мексиканца за версту. Я не хочу гремучий Молотов-коктейль опять испить.

Чем больше пью коньяк, тем все ясней и проще, без наносного слоя вижу того, кто хочет меня выкачать, и увлекая танцем в паузах, пощечины мне раздавать из слов обидных, выдуманных обвинений, – а все она, мулатка.  А через это, свою никчемность словно плодородность преподнесть, подняться, стоя на плечах моих, и сверху всем показывая пальцем вниз, мол вот он тип, прелюбодей и грешный неудачник… ату его…