Мурат Юсупов – Неохазарус (страница 22)

Мулатка же во сне, и вторит, повторяя, как будто не осознавая, что сине-вой ночей зимы сквозит в ее словах.

Ах, как обидно чувствовать сомнений соль на ране, которую в бою за хлеб насущный получил, себя не пожалев трудился, все же ради них, чтобы они сказали, что он празден был и в поте хлеб не добывал, за что же мне та-кая благодарность, свои ж копейки что делами и назвать нельзя они за под-виг и за миллионы выдают.  А Мексиканец, он Тэкилы друг, он пожиратель времени и сновидений, при нем ты правду говорить всегда готов, припом-нив, что был честным из честнейших, а для кого-то может быть и все наобо-рот. И что за дело, пусть вино хмельно, и ложной справедливостью полно, как будто на погибель. И вот уж я кружусь, и дама шепчет мне о перспекти-ве.

Прощай, жена-мулатка, что за грусть я вижу за тобой, в тебе, и в мире, ведь ты же так любима мною, ты была и есть, молчание весны, оревуар.

Я знаю, моих терзаний и падений ты не перервешь, хотя могла б, все бы-ло бы тебе по силам. Теперь же я кружусь один, со мною дамы светские, же-на главы подмигивает мне, а та, что я веду, все шепчет про успех, прекрасное ведь ты же вдалеке. Друзья забыты. Их ищет взгляд, но нет, они все испари-лись, узнав, что из железа я, но есть живое сердце. Я ж поспешу и кинусь провожать, и друга Алихана, и сына своего, и с ним жену-мулатку, к которой в страсти роковой в теченье стольких лет сгорал, а нынче, как весна пришла, неблагодарностью за все она мне отплатила, всем недовольная, схватила и держала Мексиканца знамя, а мое оказывается никогда и близко не держала, все притворство и коварство чернооких вдруг предстало.

Да, пусть я беден, пусть я разорен и те, кого спасал я сам не раз, меня предали, но я же не из стали, я всего лишь из фольги, мне б надо и коням моим живой воды испить и отдохнуть, готовясь к переправе, а в воздухе лишь молнии летали, плоды интриг и зависти цунами. Все разносило в щеп-ки к радости его, и вот как будто говорит он: вот смотри, к чему все привело, и как тебе, ну то бишь мне, мои друзья платили, добром ли за добро? Едва ли, они лишь словно крысы с корабля бежали, и что могли таскали, крича в запале: «Мы бедные, но гордые, мы слабаки, но мы трудяги, и это мы тебя, твой бизнес поддержали, прости нас мы устали, честность тяжела.» – наме-кая, что все делали они, а я лишь кровь сосал, капиталист.»

Вдруг все смолкает. Он прижимается к очередной партнерше.

– О пой, сирена, пой.-

И остается лицом к лицу с прекрасной дамой с белым лицом гейши.

– Вы откуда? – восклицает дама тихо. – О, я поражена увидев Вас.

Он в смущенье отвечает, но прочь смущенье, хмель вперед.

– А что я? Впрочем, ладно, хотели б вы со мной друзей моих искать, вер-ней отца? – .

– О да, наверное, об этом я мечтала почти всю жизнь, с мечтою засыпала. – тихо и нереально говорит она.

– Что, что? Я глуховат, когда я пьяный…

И не хочу мулатку провожать, а надо, все в мозгу свербит, а уж тоска вся наперед бежит, но знать мулатке я не дам свое горенье. Она не гейша, высо-ка япона мама, как погибель тянет.

– Ну что, решайтесь?

– Зачем, все решено уже давно, как только вас мы окружали с расспроса-ми о коньяке, тогда я все решила

– Ах да. Не помню, но.

«Глаза ее пылают, еще сильней чем у мулатки, – сравниваю я. – Сомне-нья раздирают. Вот сын, живет во мне внушаемый мулаткой страх. А ладно, все пустяк, гуляем до утра.-

– Какой мужик, Наполеон, хмельной передо мной при Ватерлоо, я чувст-вую, я знаю, получу его…и вот уж рта трилистник заалеет и неминуемо пусть близорукое, но губ с друг другом столкновение, приблизимся по мил-лиметру лицами и вот уж носа – молния его и вот я испытала, счастье.

– Что ж, прошу Вас. – и она торжественно берет его под локоть, и они идут вокруг фонтана.

Чуть позже.

– Я не хочу нескромным быть, но Вас ли небо мне послало, чтобы укра-сить скучный быт.

– Пожалуй, почему бы нет, – заигрывающе. – Вы смело предлагайте, тем более я вами очарована.

Замолкает.

Он размышляет вслух: «Что ж, откладывать нет смысла, такой вот лако-мый кусок, просящий видом аппетитным, чтоб съел его, попробовал чуток. Поэтому ее я отпущу едва ли, такое бы себе я не простил, тем более, пока хмельной и смелости хватает, развязности, мне несвойственной, моря и океаны. Она ж, хоть и крупней меня, но есть в ней красота, и крупных форм объем я не умел ценить всегда, но вот пришел момент, разжечь костер, и сде-лав похотливый вид, атаковать видавших виды гейш, но разве я о ней. Ведь я мужик фольгированый, стучит во мне живое сердце, которому уж не указ пронзительный мулатки вскрик, испуг. Она идет в молчании, как будто на заклание, рабыня, ее имя.

– Хотел бы вам сказать, что я уйду сейчас, есть у меня дела. Вы разреши-те!?

Она вся внимание. Испуг в ее чертах, что не придет он больше. Спешит он успокоить:

– На час, не более. И если вы не прочь, зашел бы я на чай, что будет поч-ти ночью, и в праве вы ответить «нет», а вот мне неловко уговаривать.

– О, что вы, вся горю я. Нет, нет, нет, все хорошо, и буду ждать хоть ут-ром, хоть весь век. – сказала она вслух, а затем про себя: «Ах, знал бы он, насколько он желанен. Была бы моя воля, я б смогла без промедленья, здесь, средь парка вот у этого фонтана.»

Расстаются…

СЦЕНА ВТОРАЯ

Бегом, быстрей. Крики Железного человека из-за кулис. Он вбегает с че-моданами, за ним мулатка с дитем и Мексиканец, спокойно:

– Куда спешить, еще минутка есть, а если нет, то дерну я стоп-кран. Не-гоже так мужчинам суетиться. Этот же болван железный, каким движением сестру любимую очаровал, не знаю и до сих пор смирится не могу, ее люблю я братскою любовью. Пока не появился он, железный остолоп, и все пропа-ло, до этого она ж меня лишь только восхваляла, и я без восхвалений жить не мог, погладит, постирает, денег на дорогу даст, я в рае жил, пока она его же-ной не стала, дурака, колхозника, лоха, простолюдина в одном лице. Сейчас и я женат, но преданность сестры, в жене и не сыскать, жена строптива, а се-стра добра как мать, еще не скажешь ты, она уж угадала. Теперь же все мне вспять, и я делю с ним место в ее сердце. Она ж была слепа, не видя, что он не наш, что он железный, а любовь-то зла. Завязаны ее глаза, на них пелена, пропитана его речами. Чтоб ты заржавел, чурбан железный, сколько я желал, ты с сердцем нежным, баобаб, и пусть здоровы и умны вы, говорят, но мы все ж круче, мы из Рио-Гранде, мы есть мужчины и не умеем нежность мы дарить, мучачос, мачо, мучо – это мы, схватили и с огнем в глазах прижали, в глазах темнеет от желанья, мы слов любви не знаем, порвал бы словно. Сжимает кулаки, смотря на железного человека, улыбается, оголяя мелкие белые зубы на смуглом выжженном солнцем лице.

Мулатка спрашивает мужа:

– А будешь ли скучать по нам с дитем иль позабудешь?

– Конечно же, я сразу позвоню.

«С трудом, но верю почему-то, – говорит про себя, – твоему вранью.

– Ты провожать нас опоздал и это грустно.

– Не стоит вам грустить, я нарублю капусты к вашему приезду. И я же объяснял, что провожал друзей отца.

– Все правильно и все понятно, знаю я.

– Опять слеза, не надо.

Про себя: «Разжалобить желает, рядом мексиканец, его бы постеснялась, в нем же зависть».

– С тяжелым сердцем уезжаю, в надежде, что приедешь ты за нами. – и тихо: – Измены мелкие прощу, но только не влюбляйся, прошу тебя.

Уезжают, смотрят в окно, машут руками. Железный человек, скрипя, то-же машет.

– Спокойно отдыхайте, все будет хорошо– и думает: «Я провожаю вас без сожаленья, мне не на что сейчас и жить, мой бизнес в коме, я никто, ни-что меня зовут, по рельсам я б катался на дрезине, думая, что на коне, и тихо б жил. Цветы весною собирая, продажей их я б занимался, но нет, не то цве-тет в цене, но я же черный лом, не смазанный, к тому же весь поломками об-ременен. А уезжаете и слава богу. Чтоб с вами жить, я должен вновь вдох-нуть в себя свободу юных лет, и незнакомых с неудачами ландшафтов, я вспомню, как все начинал: и гнался не за тем, и не от тех бежал. Вот рядом мексиканец, свою жену и дочь он раньше отправлял на отдых в знойное Эль-Пасо. И сам как иностранец ходит здесь, неприветлив и угрюм, средь блед-нолицых, и нрав его все хуже здесь, чем дома: он замкнут, презрение в его глазах сквозит. Сомбреро не снимает и дома все сидит, мачете точит и в снег, и в дождь. Он регистрироваться не желает, гринго презирая. Милиция со штрафами его достала, а виноват во всем Железный человек, пещерный человек хоть с сердцем, но без мозга.

– Ну прощай.– хотел железный попрощаться.

– А дэньги будут, заходи. – шутил, вскочив он на коня.

И вот они расстались, почти друзьями. И подумал он: «И как бы я к нему ни относился, меня своим присутствием он вдохновил, он близкий человек мне, этот Мексиканец, хоть этого и недопонимает, а в наше время разру-шающихся связей и агрессивных сред ведь ничего нет крепче и желанней локтя иль близкого плеча, что мог бы он подставить и на спине мне винтик подкрутить, и мелочность обид забыв, пред большим, вечным достоянием и ощущением, что пальцы мы одной руки, пусть у меня он и железный…

СЦЕНА ТРЕТЬЯ, НЕДОПИСАННАЯ

Прекрасная дама ждет железного человека, ее окружают слоники.

– О, слоники мои, вы одиночества и вековой тоски друзья, когда я обми-рала, что опять одна. Вы хоботками меня дружно облепляли и подымали в космос в облака. На пик Победы, к самолетов магистралям, как будто в гости все они засобирались, и я их цель любви, и все они во мне, летали. Гостей я фруктами питала, которые вы в хоботках мне принесли, и взмахивая перьями жар-птиц, вы в жаркий полдень остужали, и кончиками задевая, вы нежно щекотали мои сны. До слез смеялась я, увы, неблагодарная, в блаженной ис-томе я кричала, не замечая, когда вы ушли, и так уж много лет подряд. Моя влюбленность в мир все ж вам не помешала меня любить. Вы преданны, как только вы могли, животные, мои. И вот вы, слоники мои, люблю я вас, вы есть со мной, и есть во мне начало, не брать, а взятой быть, раба я. Вот но-вость то, и нашелся искуситель, я знаю он меня возьмет железной хваткой и, скинув все с меня, решительно и не украдкой, навалится тяжелый, он такой и сильный.  Ох, придавит он меня, и сократив приток крови, он неземной мне мир представит, наслажденья. – разглядывая себя в зеркало, обмазывается благовониями. – Пришел бы только. – прихорашивается, трогает волосы. – Титановый ты мой, Наполеон, Железный Лев пустыни, как сбит он плотно, сварен весь на совесть,  хорошая машина… пусть будет «Порше» – закаты-вая глаза, вздрагивает от звонка в дверь. Обмирает и вытягивается в струну.