Мурат Юсупов – Неохазарус (страница 19)

Салим же был чуть менее жесток и чуть более предсказуем, чем старший брат, но чернота в душе присутствовала и у него. И чтобы, не дай бог, похвалить кого-то в сравнении с собой или со своей семьей, похва-лить равного себе или кому-то за что-то сказать спасибо было выше их сил: они боялись принизить себя, они не обязаны, и только так, и никак иначе. Вот снисходительно похлопать, словно пса, прихвостня, человека ниже себя – это пожалуйста, это легко, но равного никогда; если только он сам не выдержит и прогнется перед ними, тогда, может быть… Приблизи-тельно в таком контексте обсуждали их высокомерие и гордость одно-сельчане и многочисленные знакомые. «Откуда в них эта дерзость?» – га-дали сельчане.

Становясь старше, они чуть смягчили свое отношение к миру, понимая, что везде буром не пройдешь, хотя Али долго не мог понизить планку до общего уровня и подавить в себе свербящую жажду агрессии, являющейся, как ему казалось, его мужской сутью. Еще будучи четырнадцатилетним под-ростком, он отличился, сломав руку телефонисту, который не хотел по зако-ну, бесплатно установить телефон их деду, инвалиду войны, живущему в по-селке на окраине города. Телефонист впрямую не отказывался провести те-лефон, но всячески затягивал дело, по-тихому вымогая у деда деньги. Али пришел к нему и как бы шутя предупредил: «Если не поставишь деду теле-фон через два дня, сломаю тебе руку, ты понял?..» – и, прощаясь, улыбнулся своей неотразимой хищной улыбкой. Телефонист же подумал: «кишка у па-цана тонка» – и только смеялся, попивая прохладное янтарное пивко с друзьями и рассказывая им об этом. В назначенный срок пришел молчали-вый Али и без лишних слов провел болевой на руку и тянул, пока в локте те-лефониста не раздался характерный костный хруст… «Сказал, сломаю, – и сломал», – объяснял он озабоченному отцу, смиренно потупившись, чтобы отец не видел садистского смешка в его глазах.

Алихана такое поведение озаботило, но не так сильно, чтобы подымать панику: он знал, откуда у его сыновей зубы растут, и понимал, что бороться с этим не будет – бесполезно. «Лучше уж сразу, при рождении, убить, уто-пить и в первую очередь начать с самого себя, а вот сгладить, завуалировать, смягчить – это в моих силах, чтобы сами поняли, что не все в мире решается физической силой, но многое духом и смелостью…а еще хитростью…»

Раньше успокоился Салим, Али же, занимаясь борьбой, почти до во-семнадцати лет бил всех, кто косо на него смотрел. Позже чуть остепе-нился, но все равно в городе его знали и рядом с ним были начеку. Поя-вились друзья по спорту, но не каждый из них выдерживал его непред-сказуемый характер. Всем своим видом Али показывал, что ему терять нечего, он как бы говорил: вот он я, я и только я, и сзади меня ничего нет, ни родственников, ни денег, я сам по себе, личность… По такому же принципу он подбирал  друзей, которые на первом этапе подвергались оголтелому прессингу с его стороны, не говоря уже о коммерсантах, ко-торых он начал крышевать в семнадцать лет. Новый друг мог получить удар по печени, или в челюсть, или затрещину. И упаси его бог показать боль или страх – это означало только одно: в ближайшее время нападе-ния продолжаться, пока Али со своей фирменной улыбкой не прекратит, убедившись, что крепкий орешек не поддается, или продолжит добивать, пока тот не даст задний ход и не исчезнет с его орбиты, незабывая конеч-но откупиться либо продолжая присылать отступные… вообщем Али умел извлечь выгоду из своего преимущества.

Отношения к отцу, матери, братьям, сестрам у него было трогательно нежное; из уважения к отцу Али не курил, в отличие от Салима, которого он в детстве, поймав за курением, заставил съесть окурок сигареты, но ничего в итоге не добился: Салим был уперт, как осел, и назло все равно курил, пре-кратив лишь на три дня после экзекуции, так как вкус бычка никак не желал выветриваться из его памяти, с каждой новой затяжкой вызывая рвотные по-зывы, но он все же заставил себя курить. «Что у шайтана отсасываешь?» – ранил Али Салима за его дружбу с сигаретой, но тот упорно отмалчивался, зная с детства, что с Али шутки плохи, можно схлопотать, и если заклинит, то не посмотрит, что родной брат. Салим, хоть и был менее крутым, чем Али, уже подростком знал, что не хочет быть никаким юристом, экономи-стом или, не дай бог, менеджером. Он понял, что все эти люди должны рабо-тать на него так же, как они работают на его отца – тихо, усердно и безро-потно, довольствуясь малым и ни в коем случае не позволяя себе своровать у хозяина, потому что за это бывает потом очень больно.

Али, как примерный сын, женился на девушке, предложенной отцом и матерью, Салим же не торопился. «Что-то ты темнишь, раньше у тебя каж-дую неделю новая была, а теперь?» – спрашивал Али. – И теперь также, только еще больше. – Салим предпочитал отмолчаться. «Знаю я твое также : дел наворочаешь, потом нам с отцом разгребай. Лучше сразу скажи; если помощь нужна – помогу» – неожиданно предложил Али. «Да твоя помощь – только кости ломать»– подумал Салим и, ничего не ответив, распрощался с братом.

14

ЭХО

Иосиф по образованию был радиофизиком, хорошо разбирался в компь-ютерах и работал в почтовом ящике, связанном с оборонкой. В недрах этой конторы производили электронные штучки для самолетов, без которых они не могли летать.

Как считал Иосиф, прибыли от продажи этих деталей были огромными. Он видел это по финансовым отчетам, попадавшимся ему на глаза: в силу его невысокой, но очень важной должности в конторе он был зам. главного бухгалтера. Карьерный рост ему не светил, большие деньги пока тоже не до-ходили, и его постоянно мучил вопрос: «До каких пор я здесь сижу?» А си-дел он в конторе, питая надежду, что его наконец приблизят и дадут поуча-ствовать в прибылях, о которых, в связи с закрытостью предприятия, никто не знал и до которых никто не допускался. Он хотел от конторы только од-ного: припасть к кормушке и заиметь со временем, как руководители, плати-новые кредитные карты (или хотя бы золотую), и ради этого он терпел, ус-миряя свою тягу к действиям и честолюбие.

Но в один из жарких летних дней его натура не выдержала, и он решил уйти, поняв наконец, что и сам, без конторы, сможет заработать на хлеб с икрой. И с головой окунулся в зарождающийся рынок ценных бумаг, пони-мая, что ГКО – это то, что ему нужно для достижения успеха. Уже через полтора года он заработал свой первый миллион долларов. Он забыл о кра-савице жене Анне, о дочке Соне, о брате Игоре и целиком окунулся в клони-рование зеленых бумажек. Он был доволен собой. И, увлекшись самолюбо-ванием, он потерял бдительность и привлек к себе внимание тех, кто тоже всегда был в числе первых и желал таковым оставаться. Пути их – парал-лельные – нарушая законы математики, пересеклись: вероятно, у его оппо-нентов пути были не слишком, а точнее, совсем не прямые.

Он вспоминал то время всякий раз, окунаясь в тихие воды водохранили-ща, где он тогда, перед встречей с ними, лежал на воде и смотрел на стригу-щих лучи стрижей. Слепило солнце, и, не в силах смотреть, он прикрывал веки. Так и лежал на воде: без движения, поражаясь звукопроводимости во-ды, и ему казалось, что он слышит голос ангелов и видит их броуновское движение, на самом деле слыша свое дыхание и стук своего сердца, казав-шийся ему эхом чужого, слишком огромного и громкого существа, чтобы быть реальностью.– Быть может это сердце богини утра Авроры. Но ведь нельзя же человека заставить делать то что он не хочет.  – убеждал себя он.

Уплыв недалеко от берега, в бело-теплое, застывшее взглядом все той же Богини Авроры, утро, зная, что под ним глубина девятиэтажки – он почувст-вовал себя маленьким мальчиком; его вдруг охватила паника, ему показа-лось: еще мгновение – и острие, возникшее и пущенное из арбалета бездны, вонзится под лопатку. С первобытным ужасом, жужжащей мухой метав-шимся в нем, вспоминал те моменты жизни, когда  сводило ноги и чуть ли не все тело, и он усиленно погреб к берегу, затем остановился, словно одумался уговаривая себя что так нельзя срываться, нельзя поддаваться панике, коря себя за то что неожиданно для себя как будто вдруг начинал бояться собст-венной тени, и терпел… «Все боятся, на спине страшно, но нужно – уговари-вал он себя, – только одни перебарывают, преодолевают, а другие нет, вот и вся разница». Неспешно гребя, он успокаивался, ощущая приближение бере-га. «У меня нет подобного опыта общения. Вечером встреча с… – он не знал, как их назвать: гангстеры, бандиты, жулики… и обрадовался, что почти не почувствовал волнения при мысли о встрече с ними. – Вот и хорошо, страх перед глубиной подобен страху перед смертью. Ощутив его, я приобрел опыт, повысил свой порог, и теперь  почти не боюсь встретиться с их свире-пыми, непреклонными бусинками взглядов. Единственно – быстрее бы уж…»

И при первом же визуальном контакте он понял, что нарвался на стадо диких гамадрилов, на людоедское племя, и уже был уверен, что эти рес-пектабельные на вид люди, если будет голод, первым делом обгложут кос-ти его детей. Он понял: ему придется соблюдать их ритуалы и строить в первую очередь их империю, делая ее все больше и сильнее, а о своей по-ка придется забыть. На первый взгляд это были милые, сытые люди, но их неистребимая тяга унизить… «Вероятно, они сами росли в унижении, или, скорее, наоборот: они никогда не испытывали унижения» – думал тогда Иосиф. Он понял, что им доставляет удовольствие, когда их боятся. И как они ловко умеют это сделать: провернуть фокус, нашептать внушение, не прибегая к крайним мерам, а только намекая на них. «Вероятно, это в них доминирует, потому что все в них естественно, непридуманно, все шло прямо из них, из их естества, и после того, как очередной строптивец был безжалостно растоптан, они могли его пожалеть. Не только для того, что-бы он не слал в их адрес проклятья, обращаясь к Всевышнему, они приру-чали его. Доходило до того, что он, будучи жертвой, должен был еще и молиться за них и, оставшись на самом деле без куска хлеба, работать на них не покладая рук, от зари до зари» – с отвращением и презрением к се-бе, к ним, ко всему устройству мира вспоминал Иосиф.