Мурат Карадениз – Золото Ладоги (страница 3)
В графе «содержимое» было написано карандашом, размашисто, с нажимом:
Алексей перечитал три раза.
Чернила были свежее карандаша. Кто-то исправил документ после того, как груз ушёл. Или до того — как инструкцию для тех, кто будет проверять. Карандаш — для таможни, чернила — для своих.
Подпись внизу была неразборчивой. Буквы плясали, кто-то торопился, ставил росчерк на бегу. Но Алексей узнал наклон. Он видел этот почерк в других делах, которые вёл Глухов.
Он достал из кармана маленький блокнот, перерисовал накладную — все цифры, все пометки, даже кляксу в углу. Потом вытащил из-за голенища сапога маленький фотоаппарат — «Смену», трофейный, который он выменял у одного из солдат на папиросы. Навёл, сфотографировал.
В дверях послышались шаги.
Алексей резко обернулся. На пороге стоял архивариус — старик в очках с треснувшей дужкой, в ватнике, подпоясанном верёвкой. Он смотрел на Алексея долго, изучающе, потом перевёл взгляд на стол, на накладную.
— Вы что там делаете, товарищ лейтенант? — спросил он тихо, почти шёпотом.
— Проверяю документы.
— Какие?
— По эвакуации грузов.
Старик подошёл ближе, наклонился, прочитал накладную. Побледнел.
— Это не надо трогать, — сказал он. — Это... это закрыто.
— Кем?
— Не знаю. Но приходили. Из особого отдела. Забирали такие бумаги.
— Забирали?
— Да. Несколько папок. Сказали — уничтожить. Я не уничтожил. Спрятал.
— Где?
Старик покосился на дверь, потом на стеллаж в углу, заваленный рулонами старых карт.
— Там. За картами. Но вы не ищите. Вас убьют.
— Кто?
— Те, кто приходил.
Алексей посмотрел на старика. Глаза у того были испуганными, но не безумными. Он знал, о чём говорил.
— Покажите, — сказал Алексей. — Быстро.
Старик колебался секунду, потом подошёл к стеллажу, отодвинул рулоны. За ними, прижатая к стене, стояла картонная папка с надписью
Он вытащил её, положил на стол.
Алексей открыл.
Внутри — накладные. Несколько. Та же дата, тот же груз, те же пометки карандашом и чернилами. И письмо — на бланке Гохрана, с печатью.
Алексей прочитал, сфотографировал.
— Вы не оставите это здесь? — спросил старик дрожащим голосом.
— Нет. Я забираю.
— Меня убьют.
— Не убьют. Вы ничего не видели.
Он сунул фотоплёнку и копии накладных в карман гимнастёрки, спрятал под подкладку. Папку положил на место, задвинул рулонами карт.
— Спасибо, — сказал он старику.
— Не за что, — ответил тот. — Только уходите. Сейчас.
Алексей вышел из архива.
В коридоре его ждал сюрприз. Двое в штатском, с тяжёлыми челюстями и одинаковыми пальто — люди Глухова. Один из них держал в руке бумагу.
— Лейтенант Ухтомский?
— Да.
— Вам предписание. — Он протянул лист. — На фронт. Немедленно. Машина ждёт у входа.
Алексей взял бумагу, прочитал.
Подпись — Глухов.
Без объяснений. Без права обжалования.
— Вещи? — спросил Алексей.
— Заберёте на месте. У вас есть десять минут.
Он не стал спорить. Прошёл в свою комнату — бывшую кладовку на втором этаже, где хранил личные вещи. Взял шинель, вещмешок, пару белья, бритву. И дневник — тот самый, в который записывал всё, что происходило.
В дневнике он написал карандашом, торопливо, почти не разбирая букв:
Он спрятал дневник на дно вещмешка, под запасные портянки.
Машина ждала у входа — полуторка с брезентовым верхом, с потухшими фарами. Шофёр — молодой, безусый — молча кивнул на кабину.
Алексей сел. Захлопнул дверцу.
Сзади остался Смольный, архив, старик, который, возможно, уже подписал себе смертный приговор. И Глухов — победитель.
Но у Алексея было то, чего Глухов не знал. Доказательства. Копии. Фотографии.
И желание выжить.
Не для себя. Для правды.
Машина тронулась.
Ленинград таял за мутным стеклом — дома, сугробы, редкие прохожие.
Алексей смотрел на город, где умирали люди от голода, а на Ладоге топили золото. Где власть принадлежала тем, кто грабил страну под видом спасения.