Мурат Карадениз – Золото Ладоги (страница 4)
Он вернётся.
Он обязательно вернётся.
Глава 3. «Свидетель с того света»
Время:20 ноября 1941 года, 14:00
Место:Ладожское озеро, берег у Кобоны, лагерь для военнопленных
Блокада | Алексей Ухтомский
Лагерь для пленных финнов располагался в трёх километрах от Кобоны, в бывшем рыбацком посёлке, который немцы не бомбили только потому, что на карте его не было. Несколько домов, обнесённых колючей проволокой, два барака для солдат, блиндаж для охраны и полевая кухня, которая варила баланду из того, что удавалось найти. Пахло здесь сыростью, прелой соломой и ещё чем-то сладковато-тошнотворным — разложением.
Алексея привезли сюда вчера вечером, после того как он отпросился у коменданта поезда. Формально — как переводчик. В лагере содержалось около трёхсот финнов, взятых в плен под Выборгом и Тихвином. Язык Алексей знал плохо — учил в школе, потом на курсах военных переводчиков, но говорить мог. Этого хватило.
Настоящая цель была другой.
Он искал свидетеля. Того, кто выжил при потоплении грузовика на Ладоге. В лагерь свозили раненых — тех, кого не успели эвакуировать в госпитали, кто был слишком тяжёл для транспортировки. Среди них мог быть тот самый солдат, который кричал «Золото!» перед тем, как скрыться под водой.
Солдата звали Николай Серебряков. Алексей узнал его фамилию утром, когда проверял списки раненых в лагерной канцелярии. Серебряков, 1918 года рождения, красноармеец, 3-я рота сопровождения грузов. Поступил в лазарет 16 ноября — обморожение, осколочное ранение спины, состояние тяжёлое.
— Он жив? — спросил Алексей у фельдшера, молодой женщины в засаленном халате.
— Пока да. Но не жилец, — ответила она, не поднимая головы. — Ранение в лёгкое, началась гангрена. Держится на камфаре.
— Мне нужно поговорить с ним.
— Он в бреду. Не говорит. Только стонет.
— Я попробую.
Фельдшер пожала плечами и указала на барак в конце посёлка.
Внутри было темно и душно. Печка-буржуйка, набитая сырыми дровами, дымила, но не грела. Раненые лежали на нарах, на полу, на матрасах, набитых соломой. Кто-то спал, кто-то бредил, кто-то смотрел в потолок невидящими глазами. Пахло йодом, гноем и смертью.
Серебряков лежал в углу, на нижних нарах, укрытый шинелью. Лицо его было белым, как бумага, с синими губами и запавшими глазами. На лбу — капли пота, хотя в бараке было не больше десяти градусов. Грудь перевязана, повязка пропиталась кровью и сукровицей.
Алексей сел на край нар.
— Николай? — тихо позвал он.
Солдат не ответил. Только веки дрогнули.
— Я лейтенант Ухтомский. Я был там, на Ладоге, когда ваш грузовик утонул. Я видел. Вы кричали про золото. Помните?
Серебряков открыл глаза. Мутные, с жёлтыми белками, но живые. Он посмотрел на Алексея долго, будто узнавал, потом прошептал:
— Золото... ящики... тяжёлые...
— Да. Я помню. Кто дал приказ везти этот груз? Кто знал, что в машине золото?
— Полковник... из Москвы... — голос солдата был хриплым, прерывистым, каждое слово давалось с трудом. — Фамилию... не знаю... Говорил по-русски... без акцента...
— Он был в Кобоне? Когда грузили ящики?
— Да... Приезжал... Смотрел... Сказал — везите... по льду... там короче...
— Кто ещё был с ним?
— Лейтенант... молодой... с меткой на руке...
— Какой меткой?
— Татуировка... меч... — Серебряков закашлялся, застонал, схватился за грудь. — Такой... маленький... на кисти...
Алексей похолодел.
Меч. Тот самый знак, который он видел на шее Кедрина, на фарфоровых тарелках, на янтарных ящиках. Символ Глухова. Но у Глухова не было татуировки. Значит, кто-то из его людей. Может, тот самый «Глеб», о котором говорил дворник. Может, наёмник, убивший свидетелей.
— Ты узнаешь его, если увидишь? — спросил Алексей.
— Узнаю... лицо... шрам на щеке... — Солдат снова закашлялся, на этот раз дольше, надрывнее. На губах выступила кровь. — Лейтенант... Вы скажите... золото... нашли?
— Нет ещё. Но найду.
— Не надо... Его не найти... Оно на дне... Или у них... — Серебряков закрыл глаза. — Я умираю... Не дайте им... уйти...
Он не договорил. Дыхание его стало прерывистым, потом затихло.
Алексей прижал пальцы к шее — пульс едва прощупывался, слабый, нитевидный. Он позвал фельдшера. Та подошла, посмотрела, покачала головой.
— Кончается. Часа два-три, не больше.
— Ему нужен врач.
— Нет врачей. Всё на фронте. Мы здесь сами.
Алексей встал. Взял Серебрякова за руку — холодную, сухую, с чёрными от грязи ногтями. Сжал.
— Спасибо, — сказал он. — Я запомнил.
Солдат не ответил. Может, не слышал. Может, уже был в забытьи.
Алексей вышел из барака.
Свет резанул глаза, хотя день был пасмурным, низким, с позёмкой. Ладога лежала за посёлком — серая, тяжёлая, с лентами снега на льду. Там, на дне, лежало золото, которого не было. Или было. Или его подняли. Или нет.
Он думал о полковнике из Москвы. Не Глухов — тот сидел в Смольном, званий у него хватало. Значит, кто-то выше. Может, из Гохрана. Может, из правительства.
И о лейтенанте с меткой-мечом.
Его он найдёт.
Обязательно.
В лагерной канцелярии Алексей попросил лист бумаги, ручку. Написал короткий рапорт — не для Глухова, для себя.
Он спрятал лист в карман, туда же, где лежали фотоплёнка и копии накладных.
Из посёлка он уехал на попутной машине, которая везла снаряды на фронт. Шофёр — пожилой, молчаливый — не спрашивал, кто он и зачем был в лагере. Алексей сидел в кузове, прижавшись спиной к холодному борту, и смотрел на Ладогу.
Озеро было спокойным. Лёд окреп, по нему шли машины — с хлебом, с боеприпасами, с людьми. И с золотом.
Где-то там, под толщей воды, лежали ящики с червонцами. Или уже нет.
Алексей знал: он вернётся сюда. Не сейчас — весной, когда лёд растает. Или через год. Или через десять лет.
Но он поднимет это золото.
Не для себя — для правды.
Машина тряслась на выбоинах, ветер завывал в щелях брезента. Алексей закрыл глаза и провалился в тяжёлый, без сновидений сон.