Мурат Карадениз – Золото Ладоги (страница 2)
— Садитесь, Ухтомский, — сказал Глухов, не поднимая глаз.
Алексей сел на стул, стоявший напротив. Стул был жёстким, с прямой спинкой, без подлокотников — такие ставили для провинившихся. Специально, чтобы сидеть было неудобно.
Глухов дочитал, отложил рапорт. Поднял голову. Лицо его было спокойным, даже добродушным, но глаза оставались холодными. Алексей уже знал этот взгляд — в 1941-м, когда они впервые встретились после убийства Кедрина, Глухов смотрел точно так же. Спокойно, будто ничего страшного не произошло. Будто смерть оценщика была досадной формальностью.
— Вы в своём уме? — спросил Глухов.
— Так точно, товарищ полковник.
— Тогда зачем вы написали этот бред?
— Это не бред. Я видел ящики. Маркировку. Солдаты слышали, как один из утонувших кричал про золото. — Алексей говорил ровно, стараясь не повышать голос. — Я поднял доску от ящика. Там было написано...
— Знаю, что там было написано, — перебил Глухов. — «Гохран. Особый груз». Я умею читать, Ухтомский.
— Тогда почему вы называете это бредом?
Глухов усмехнулся. Достал из ящика стола папиросу, закурил. Дым пустил в потолок, не в сторону Алексея. Жест презрения, но не вызова — просто ему было плевать, что думает этот лейтенант, которого он мог отправить в штрафбат одним звонком.
— Потому что, Ухтомский, не было никакого золота. Был хлеб. Хлеб для Ленинграда. Вы слышали о блокаде? Люди пухнут от голода на улицах. Детей хоронят в общих могилах. А вы пишете рапорты о каких-то червонцах.
— Я пишу правду, товарищ полковник.
— Правда? — Глухов наклонился вперёд, положил руки на стол. — Хотите, я скажу вам правду? В том грузовике была мука. Вся колонна везла муку. Грузовик провалился под лёд из-за того, что водитель нарушил дистанцию и превысил скорость. Трое военнослужащих погибли. Им положены похороны, семьям — пособие. Всё. Больше ничего.
— А маркировка?
— Ошибка. Бывают старые ящики. Их используют повторно. В одном ящике могла быть мука, а на нём — старая бирка от другого груза. Это война, Ухтомский. Такое случается.
Алексей сжал кулаки. Он знал, что Глухов врёт. Знал по голосу, по глазам, по тому, как полковник избегал смотреть на доску, которую Алексей приложил к рапорту. Доска лежала тут же, на столе, с чёткой маркировкой «Гохран. Особый груз». Глухов даже не взглянул на неё.
— Вы приказываете мне забыть? — спросил Алексей.
— Я приказываю вам выполнять свой долг, — ответил Глухов, выпуская дым. — Ваш долг — не расследовать то, чего не было. Ваш долг — проверять маршруты эвакуации, следить за сохранностью грузов и не совать нос в дела, которые вас не касаются.
— А если я откажусь?
Глухов усмехнулся. Не зло — скучающе, как взрослый, которому надоели капризы ребёнка.
— Вы не откажетесь, Ухтомский. Потому что если вы откажетесь, я отправлю вас на фронт. В разведроту. Под Синявино, где немцы косят наших пачками. Или в штрафбат, что ещё вернее.
— Это угроза?
— Это забота о кадрах. Вы умный человек, Ухтомский. Такие нужны в тылу. — Глухов потушил папиросу, встал. — Поэтому я даю вам шанс. Забудьте про золото. Сдайте дела по эвакуации, идите в архив, перебирайте старые бумаги. Через пару месяцев война кончится или вы получите новое назначение. А пока — не отсвечивайте.
Он протянул Алексею лист бумаги. Приказ, отпечатанный на машинке, с подписью и печатью.
«Лейтенанта Ухтомского А.В. отстранить от проверки маршрутов эвакуации. Направить в распоряжение архивного отдела УНКВД ЛО для разбора секретных материалов 1918–1920 годов. Срок — до особого распоряжения».
Алексей взял приказ, не читая. Встал.
— А рапорт?
— Рапорта не было. — Глухов взял со стола бумагу, которую Алексей писал три часа, и разорвал пополам. Потом ещё раз, и ещё, и бросил клочки в корзину для мусора. — Вы ничего не видели. Ничего не слышали. И если я узнаю, что вы кому-то расскажете эту байку про золото, я лично прослежу, чтобы вы попали в ту часть, где шансов выжить нет.
Алексей молчал.
Он смотрел на клочки рапорта в корзине. На своё имя, на даты, на факты, которые Глухов уничтожил за минуту. Чувство бессилия было таким острым, что, казалось, его можно потрогать — оно встало комом в горле, мешало дышать.
— Вы свободны, — сказал Глухов, садясь на место.
Алексей повернулся и вышел. Не козырнул — не видел смысла.
В коридоре он остановился, прислонился лбом к холодной стене.
Руки дрожали. Не от страха — от бешенства.
Он мог пойти к начальнику управления. Написать жалобу. Потребовать проверки. Но Глухов был прав — никто не станет проверять. Война, блокада, каждый день счёт на тысячи жизней. Кому есть дело до грузовика, утонувшего в Ладоге, и до какого-то лейтенанта, который копается в архивах?
Он выпрямился, застегнул шинель, поправил ремень.
В архив — так в архив.
Но он не забудет. И не простит.
Потому что утонули не просто ящики. Утонули люди. А тот, кто отдал приказ везти их по тонкому льду, знал, что они не вернутся.
Глухов знал.
И он заплатит.
Не сегодня — завтра. Или через десять лет. Или его правнуки.
Алексей зашагал к лестнице.
В кармане лежал маленький обрывок — кусочек доски с маркировкой, который он не приложил к рапорту, а оставил на всякий случай.
«Гохран. Особый груз. Партия № 7».
Доказательство, которое Глухов не уничтожил. Потому что не знал о нём.
Алексей спустился на первый этаж, вышел на улицу.
Мороз ударил в лицо, глаза заслезились.
Смольный стоял за спиной — серый, холодный, чужой.
Внутри него сидел Глухов. И смеялся.
Но Алексей знал — смеяться он будет недолго.
Глава 2. «Ладожский лёд»
Время:19 ноября 1941 года, 16:00
Место:Ленинград, Смольный, архивный отдел (подвальное помещение)
Блокада | Алексей Ухтомский
Архивный отдел размещался в подвале Смольного, там, где раньше, до революции, хранили дрова для каминов. Теперь здесь стояли железные стеллажи, заставленные папками, коробками, связками пожелтевших бумаг. Пахло сыростью, плесенью и крысиным ядом. Лампочка под потолком горела вполнакала, света хватало только чтобы различать надписи на корешках.
Алексей сидел за столом, который ему выделили в углу, — шаткий, с выдвижным ящиком, где кто-то забыл ржавую ложку и огарок свечи. Перед ним лежала стопка дел за ноябрь 1941 года: накладные на грузы, отправленные по Дороге жизни. Он перебирал их уже третий час. Глаза слипались, пальцы занемели от холода, но он продолжал.
Глухов думал, что ссылка в архив остановит его. Ошибался.
В рапорте, который полковник разорвал, Алексей не указал главного: он успел сфотографировать доску с маркировкой. Не сам — попросил знакомого фотографа из отдела пропаганды, который работал при Смольном. Снимок получился мутным, но текст читался.
Теперь он искал подтверждение. Бумажное. То, что нельзя уничтожить одним росчерком.
Накладная попалась в пятой папке, в самом низу. Лист был старым, с выцветшими чернилами, но типографский бланк сохранился хорошо. Алексей поднёс его к лампе.