Мурат Карадениз – Янтарный реванш (страница 6)
Пять человек.
Алексей вгляделся в лица, пытаясь соотнести с теми, кого знал или видел в документах.
Первый — Глухов-старший. Те же усы, тот же тяжёлый взгляд, что и на фотографии 1915 года из архива Эрмитажа. Только старше, грузнее. Полковничьи погоны старой армии, потом — без знаков различия.
Второй — Кукольников. Тот, которого расстреляли в январе 1942-го. Сергей Петрович, «хозяин» из Смольного. На фотографии он улыбался — будто и не воровал ценности, не подписывал приказы на убийства.
Третий — незнакомец в форме немецкого вермахта. Капитан? Майор? Алексей не разбирался в знаках различия германской армии. Но лицо запомнил — острые скулы, светлые волосы, холодные глаза. Палец левой руки — в кольце с печаткой. На печатке — орёл? Или меч?
Четвёртый — ещё один неизвестный. В форме СС, чёрной, с нашивками, которых Алексей не знал. Молодой, лет тридцати, с усиками и гладко зачёсанными волосами. На груди — Железный крест? Или другая награда.
Пятый — Беккер. Сам хозяин квартиры, теперь мёртвый. На фотографии он стоял с краю, согнувшись, будто пытался спрятаться за спинами других. Выражение лица — испуганное, заискивающее.
Алексей перевернул фотографию.
На обороте — надпись чернилами, каллиграфическим почерком, на немецком:
«Königsberg, 15. August 1941. Der Preis des Vertrages ist Bernstein»
Ниже — подпись, неразборчивая, и дата, продублированная по-русски:
— Что там? — спросил Савельев, заглядывая через плечо.
— Договор. В прямом смысле. — Алексей ткнул пальцем в лица. — Глухов, Кукольников, Беккер, двое немцев. Один — вермахт. Второй — СС.
— Кто они?
— Не знаю. Но Роде среди них нет. Хранителя янтарной комнаты здесь не видно.
— Может, тот, в вермахте, и есть Роде?
— Не похож. На другой фотографии — у меня есть, от Щербинина — Роде был старше, сутулее, в очках. Этот — молодой, подтянутый. Другой.
Алексей спрятал фотографию в нагрудный карман — туда же, где лежал кусок янтаря (тот, который он успел спрятать перед арестом, копию, не оригинал).
— Обыщите квартиру ещё раз, — сказал он Савельеву. — Шкафы, полы, потолки. Может, есть ещё тайники.
— А вы?
— Я — к Ветрову. Спрошу, не знает ли он немца в форме СС.
Он вышел на лестницу.
На площадке второго этажа стоял молодой парень в ватнике — сосед, наверное — и курил махорку, глядя в окно.
— Вы к кому? — спросил Алексей, доставая удостоверение.
— Я здесь живу, — парень испуганно отступил. — Сосед Беккера. А его убили, говорят.
— Вы что-нибудь видели? Слышали?
— Нет, товарищ лейтенант. Я в тот день в очереди стоял, за хлебом. Вернулся — а он мёртвый.
— Кто приходил к нему в последнее время?
Парень задумался.
— Немец. Недели три назад. В форме без знаков, но я сразу понял — немец. Говорил по-русски, но с акцентом.
— Высокий, худой, в очках?
— Нет. Среднего роста, плотный, с родинкой на щеке. И с ним — двое наших. В штатском.
— Не Глухов?
— Не знаю. Но они пробыли час, потом вышли с чемоданом.
— Что было в чемодане, не видели?
— Я не смотрел. Боялся.
Алексей поблагодарил, спустился во двор.
Немец с родинкой. Не Роде.
Значит, Глухов прислал своих, чтобы замести следы. Или сам Роде? Или кто-то третий? Тот, в форме СС с фотографии.
Вопросов становилось больше. Ответов — ноль.
Он зашагал к Лиговке, к Ветрову.
В кармане лежала фотография пяти человек, подпись на немецком и дата — 15 августа 1941 года.
За месяц до того, как янтарные панно вывезли из Царского Села.
Цена договора — янтарь.
Глава 4. «Поезд на восток»
Время:май 1942 – апрель 1945
Место:Ленинград – Волховский фронт – Москва
Блокада / фронт | Алексей Ухтомский
Май 1942. Ленинград.
Алексей получил предписание через три дня после того, как нашёл фотографию в сейфе Беккера.
«Лейтенант Ухтомский. В связи с тяжёлой обстановкой на фронте и нехваткой офицерского состава направить вас в распоряжение командующего 54-й армией. Прибыть в штаб 15 мая 1942 года».
Подпись — Ордынцев.
Не отстранение. Не трибунал. Отправка на фронт. Туда, где шансов выжить — ноль.
Алексей смотрел на бумагу и понимал: Глухов решил избавиться от него чужими руками. Немцы убьют — никто не спросит.
Савельев стоял рядом, хмурый.
— Может, отказаться? Сказаться больным?
— Не примут. Скажут — симулянт. Расстрел.
— А документы? Фотография? Янтарь?
— Спрячь. В тайник за часами «Павлин». Если не вернусь — передашь моей семье.
Савельев кивнул. У него тряслись руки — не от страха, от голода.
— Товарищ лейтенант, вы вернётесь.
— Посмотрим.
Алексей переоделся в полевую форму, сдал в архив все дела, которые вёл. На прощание зашёл к Ветрову — тот прятался в подвале на Лиговке, пил самогон и молился.
— Пётр Иванович, я уезжаю.
— Куда?