Мурат Карадениз – Янтарный реванш (страница 7)

— На фронт.

— Глухов?

— Он.

— Не вернётесь.

— Вернусь. Следите за тайником. Если что — скажете моей внучке. Через много лет.

Ветров перекрестился, но не по-православному, а как-то странно, будто отгонял злых духов.

Алексей вышел.

На Неве таял лёд. По Дороге жизни шли машины с хлебом.

Он смотрел на них и думал об одном: выжить. Чтобы вернуться. Чтобы закончить дело.

1942–1944. Волховский фронт.

54-я армия стояла под Мгой. Немцы окопались на Синявинских высотах — трёх километрах болот и лесов, которые стали мясорубкой.

Алексей попал в разведроту. Воевал как все — ходил в тыл к немцам, брал языков, терял товарищей. Дважды был ранен — легко, осколками. Один раз — тяжело, пуля в плечо. Лежал в госпитале месяц, потом снова в строй.

Его повысили до старшего лейтенанта, дали роту.

Он никому не рассказывал о прошлом — о янтаре, о Глухове, о клейме меча. Это было в другой жизни. В этой — только война, грязь, кровь и бесконечные атаки на укрепления, которые не взять.

Глухов не забывал о нём. Периодически приходили странные приказы: отправить Ухтомского на самое опасное направление, в разведку боем, на верную смерть.

Алексей выживал.

— Тебя Бог любит, — говорил комбат, старый кадровый офицер.

— Меня ненавидит один полковник. Это разные вещи.

В конце 1943 года, после прорыва блокады, его часть отвели в тыл на переформирование. Алексей поехал в Ленинград — на три дня.

Города он не узнал.

Смольный стоял, как и прежде. Эрмитаж — заколоченный, но живой. Но людей было меньше. Каждый второй — в чёрном, по ком-то.

Он зашёл к Савельеву. Тот работал в особом отделе, выглядел уставшим, но живым.

— Живы, товарищ лейтенант.

— Документы?

— В тайнике. Часы «Павлин» целы. Их законсервировали перед эвакуацией.

— А Глухов?

— В Москве. Генерал теперь.

— А Ветров?

— Ветров умер. В сорок втором, зимой. Замёрз в подвале.

Алексей помолчал.

— Сфотографируйте документы. Перешлите мне в часть. А оригиналы оставьте в тайнике. Когда-нибудь они понадобятся.

Он вернулся на фронт.

1944–1945. Наступление.

54-я армия освобождала Прибалтику. Алексей прошёл через Псков, Тарту, Ригу. Воевал хорошо — говорят, не хуже других. Получил орден Красной Звезды, медаль «За отвагу».

В декабре 1944 года его вызвали в штаб армии.

— Ухтомский, собирайте вещи. Вас отзывают в Москву.

— Зачем?

— Не знаю. Пришла бумага из Главного управления тыла. Рекомендация для работы в Трофейной комиссии.

Алексей похолодел.

Трофейная комиссия — сбор, учёт и вывоз культурных ценностей с территории Германии. Та самая структура, куда Глухов хотел его засунуть, чтобы держать под контролем.

— Я что, согласия не даю?

— Вы даёте. Приказ подписан маршалом Жуковым.

Алексей сел в поезд на Москву.

Всю дорогу он смотрел в окно, на разбитые станции, сожжённые леса, поля, где ещё торчали остовы немецких танков.

Он понимал: Глухов отправляет его в Кёнигсберг специально. Чтобы он не копал в Ленинграде. Чтобы он нашёл то, что «положено» найти. Или не нашёл ничего.

Но Алексей решил иначе.

Он ехал в Кёнигсберг, чтобы продолжать. Чтобы найти следы янтаря. Чтобы наконец встретиться с Роде — живым или мёртвым.

В кармане гимнастёрки лежала фотография пяти человек.

«Königsberg. 15. August 1941. Der Preis des Vertrages ist Bernstein».

Цена договора — янтарь.

Он найдёт этот янтарь. Или умрёт.

Апрель 1945. Москва.

В Москве его встретил новый начальник — полковник Бережной, пожилой, спокойный, с виду интеллигентный.

— Ухтомский? Читал ваше дело. Зачем генерал Глухов так вас невзлюбил?

— Я ему мешал.

— Чем?

— Искал правду. — Алексей положил на стол копию акта о передаче ящиков Роде. — Вот. Посмотрите.

Бережной прочитал, поднял глаза.

— Это серьёзно.

— Это только начало.

— Продолжайте искать. В Кёнигсберге. Но будьте осторожны. Глухов — не последний человек в Москве.

— Я знаю.

— Вам дадут документы на имя капитана. Поедете 25 апреля. Группа захвата? — спросил Алексей.

— Один. Как вы просили.

— Спасибо.