Мурат Карадениз – Скорпион под малахитом (страница 4)
Время:16 апреля 1973 года, 14:00
Место:Свердловск, архив Уральского геологического управления (улица Малышева, 29)
1973 | Алексей Ухтомский
Архив Уральского геологического управления размещался в здании бывшей церковно-приходской школы — двухэтажном особняке из красного кирпича, с арочными окнами и выщербленными ступенями. Внутри пахло так же, как и вчера в подвале Геологоразведки: пылью, старой бумагой и машинным маслом, пропитавшим стеллажи за десятилетия. Но здесь к этому запаху примешивалось ещё кое-что — ладан. Церковь закрыли в двадцатых, школу — в тридцатых, архив открыли в сороковых. А ладан, въевшийся в кирпич и дерево, остался.
Алексей пришёл сюда утром, но его не пустили. «Без разрешения начальника архива нельзя, — сказала пожилая женщина в очках с треснувшей дужкой. — Приходите после обеда, может, подпишут». Он пришёл после обеда. Разрешение подписали — кто-то из знакомых Неволина, видимо, замолвил слово.
Теперь он сидел в читальном зале — единственном помещении с окнами, выходящими во двор, заваленный ящиками с керном. На столах — лампы с зелёными абажурами, чернильницы, стопки пожелтевших папок. В углу — портрет Ленина и плакат «Береги документы — они наша история».
Алексей разложил перед собой несколько дел, которые успел заказать до обеда. Все они были связаны с 1934 годом. Он знал, что ищет, хотя не был уверен, что найдёт. Неволин в дневнике упоминал накладную — ту самую, где фигурировала партия малахита (75 образцов) и приписка карандашом, почерком Глухова.
Первая папка — «Акты списания минералогических образцов. 1930–1935». Толстая, с потёртым корешком, пахнущая плесенью. Алексей пролистал страницы, отмечая даты. 1931 — списание ветхих этикеток. 1932 — передача дублетных образцов в школы. 1933 — акт о порче трёх александритов (причина — «естественное старение кристаллической решётки», что для александрита было нонсенсом).
И — 1934 год.
15 марта.
Накладная № 47/М.
Алексей замер. Вытащил лист из папки, положил на стол, поднёс к лампе.
Бумага была плотной, с водяными знаками — довоенной выделки, не то, что дешёвая послевоенная. Типографский бланк «Государственный Эрмитаж. Отдел минералогии». Дата — 15 марта 1934 года.
Внизу — две подписи.
Первая — Карелин Б.А., хранитель. Алексей не знал этой фамилии, но запомнил. Вторая — Глухов М.С., заведующий отделом учёта Гохрана.
Алексей узнал почерк. Тот же размашистый, с резким наклоном вправо, что и на актах 1919 года, что на накладных на золото, что на карте Ладоги. Глухов. Полковник (тогда ещё, в 1934-м, наверное, майор или подполковник) собственноручно подписал передачу камней.
Но главное было не в подписи.
В графе «особые отметки», в самом низу, карандашом, почти невидимо, кто-то приписал:
Тот же почерк. Но более торопливый, будто писал на бегу, впопыхах.
Алексей достал из кармана маленький фотоаппарат — «Смену», тот самый, с которым он не расставался с войны, — и сфотографировал накладную. Потом перевернул лист, проверил оборот. Там, в углу, едва заметным карандашом, был нарисован знак.
Меч.
Не сомнений.
Он убрал накладную обратно в папку, положил папку на место. Взял следующую — «Переписка с Гохранном. 1934 год».
Внутри — письма. Машинопись, подписи. Алексей пролистал до середины.
Письмо от 20 марта 1934 года. Адресовано — «Заведующему отделом учёта Гохрана тов. Глухову М.С.». Отправитель — «Особый отдел ОГПУ, полковник Л.С.».
Алексей похолодел.
Л.С.
Те инициалы, которые он искал с 1942 года. Те, что мелькнули в дневнике Неволина. Те, что стояли за всеми этими делами — фарфором, янтарём, золотом, камнями.
Он прочитал письмо.
Алексей перечитал три раза.
Л.С. — полковник. В 1934 году он уже был полковником. В ОГПУ. Куратор операции. Тот, кто отдавал приказы. Глухов был только исполнителем.
Он сфотографировал письмо. Потом нашёл ещё несколько — за апрель, май, июнь. Везде — те же подписи. Глухов получал указания, докладывал об исполнении, подписывал накладные.
Ни одного имени Л.С. — только инициалы.
Кто скрывался за ними? Алексей не знал. Но знал, где искать. Неволин писал в дневнике: «Л.С. — Ланской». Полковник, который в 1973 году живёт в Москве, на пенсии. Его внук — сотрудник администрации президента.
Ланской.
Фамилия, которую Алексей уже слышал. В деле о янтаре. В деле о партитуре. Композитор, эмигрировавший в 1944-м, — тоже Ланской. Родственник? Или однофамилец?
Вопросов становилось больше. Ответов — ноль.
Он закрыл папку, вернул на место.
Выходя из читального зала, столкнулся в дверях с женщиной. Лет пятидесяти, в тёмном пальто, с седыми прядями в тёмных волосах. Лицо бледное, под глазами — тени. Она смотрела на него так, будто ждала.
— Вы Ухтомский? — спросила она.
— Да. А вы?
— Ирина Павловна Неволина. Жена Леонида Сергеевича.
Она не плакала. Глаза её были сухими, но в них стояла такая усталость, что Алексей почувствовал: она не спала несколько дней.
— Мне очень жаль, — сказал он.
— Не надо. — Она достала из сумки конверт, протянула ему. — Это муж просил передать. Сказал: «Если меня убьют, отдай Ухтомскому». Я не знала, верить ли. Думала, бредит. А теперь...
— Он не бредил.
— Знаю.
Алексей взял конверт. Плотный, кремовый, без марки. Надпись от руки:
— Вы не боитесь? — спросил он. — Что за вами придут?
— Боюсь. — Она посмотрела на дверь, на пустой коридор, на пыльные стеллажи. — Но боюсь больше того, что правда умрёт вместе с Лёней.
— Она не умрёт. Я обещаю.
Ирина Павловна кивнула, развернулась и ушла, быстро, почти бегом, будто боялась, что передумает.
Алексей остался один.
Он разорвал конверт. Внутри — несколько листов, сложенных вчетверо. Дневник Неволина. Не тот, который он нашёл на складе, — другой. Личный. Исписанный мелким, убористым почерком, с датами, с пометками на полях.
Он начал читать с последней записи.
Часы «Павлин». Снова они.
Алексей спрятал дневник в портфель.
Завтра он едет в Ленинград.