Мурат Карадениз – Скорпион под малахитом (страница 6)
Он соврал.
И знал, что будет врать до конца жизни.
Глава 4. «Геолог, который выжил»
Время:18 апреля 1973 года, 11:00
Место:Свердловск, городская больница № 7, палата для ветеранов труда
1973 | Алексей Ухтомский, Пётр Петрович Завьялов
Больница № 7 стояла на окраине Свердловска, за железнодорожными путями, в районе, который местные называли «Уралмаш». Здесь пахло углём, мазутом и ещё чем-то кислым — химией, которую выбрасывали заводские трубы. Здание было старым, ещё дореволюционным — из красного кирпича, с высокими окнами и облупившейся штукатуркой. Внутри пахло карболкой, хлоркой и старостью. Той особенной, тяжёлой старостью, когда время не просто идёт — оно давит.
Алексей пришёл сюда по наводке Завьялова. Вернее, по наводке его дочери, которая работала медсестрой в той же больнице. Вчера, когда он перебирал дневник Неволина, он нашёл запись:
Алексей не знал, жив ли Завьялов. Неволин писал эти строки за неделю до смерти. За неделю могло случиться всё что угодно.
Палата для ветеранов труда находилась на втором этаже, в конце длинного коридора, где лампочки горели вполнакала и пахло не хлоркой, а чем-то более сладковатым — лекарствами, которые не успевали вывозить. Дверь в палату была открыта.
Завьялов лежал на койке у окна, укрытый серым казённым одеялом. Ему было восемьдесят пять, но выглядел он на все сто — лицо землистое, щёки ввалились, нос острый, как клюв, руки поверх одеяла — сухие, с распухшими суставами, покрытые пигментными пятнами. Рядом на тумбочке стоял стакан с водой, лежала краюха чёрного хлеба, стопка книг — старые, потрёпанные, о геологии.
Он не спал. Увидев Алексея в дверях, приподнял голову, прищурился.
— Вы кто?
— Ухтомский. Алексей Владимирович.
— Тот самый? Из НКВД?
Алексей удивился. Он не был уверен, что его имя что-то скажет геологу из Свердловска, с которым они никогда не встречались.
— Был когда-то. Сейчас — пенсионер.
— Неволин про вас рассказывал. — Завьялов кашлянул — глухо, надрывно, прижимая ко рту платок. — Сказал, если что — звонить. Не позвонил. Не успел.
— Вы знаете, что его убили?
— Догадываюсь. — Старик откинулся на подушку, перевёл дыхание. — Не первый. И не последний. Те, кто копал в эту яму, все туда и легли.
Алексей сел на стул у койки, положил портфель на колени.
— Пётр Петрович, я хочу спросить вас о 1934 годе. Об операции «Малахит». О камнях.
Завьялов закрыл глаза. Молчал так долго, что Алексей уже подумал — уснул. Или умер. Но старик открыл глаза и заговорил — тихо, с паузами, будто вытаскивал каждое слово из глубины.
— Я был лаборантом у Карелина. Молодой, двадцать три года. Только из института. Он меня взял — говорил, голова светлая. Я эти камни на глаз отличал. Малахит — по весу, по цвету прожилок. Александрит — по тому, как свет преломляется. Я гордился. Думал, учёным стану. — Он усмехнулся — горько, одними губами. — А стал свидетелем.
— Вы видели подмену?
— Видел. Не всю. Часть. Карелин мне сказал: «Сиди в кабинете, не выходи». А я вышел. Воды попить. Услышал голоса. Заглянул в фонды.
— Кого вы видели?
— Карелина. И ещё двоих. Один — молодой, в форме, без погон. Фамилии не знаю. Второй — постарше, с усиками, в кожанке. Карелин его называл «Михаил Сергеевич».
— Глухов, — сказал Алексей.
— Да. Он потом был полковником, я в газетах читал. А тогда — майор, наверное. Или подполковник.
— А третий? Вы сказали, их было двое.
— Двое. — Завьялов помолчал. — Третий был в кабинете. Я его не видел. Только слышал голос. Отдавал приказы. Глухов подходил к нему, докладывал. Голос — спокойный, властный. Старший по званию. Полковник, наверное, а может, и выше.
— Вы не знаете его имя?
— Нет. Карелин называл его только по инициалам. «Л.С.». Я запомнил.
Л.С.
Те же буквы, что в дневнике Неволина. Те же, что в письме из архива геологического управления. Полковник из Москвы. Куратор.
— Что было дальше? — спросил Алексей.
— Они упаковали ящики. Карелин подписал бумаги. Я ушёл, пока меня не заметили. А через несколько дней в подвале нашли труп. Молодого геолога. Нестеров его фамилия. Сказали — сердце. Я не поверил.
— Его убили, — сказал Алексей. — Я знаю. Я видел акт.
Завьялов не удивился.
— Карелин после того случая сдал. Стал нервный, пить начал. В тридцать седьмом его арестовали. Я думал — расстреляют. Нет, дали десять лет лагерей. Вернулся в сорок седьмом — старый, больной. Умер в пятидесятом.
— Вы с ним общались?
— Письма писал. Он отвечал. В одном письме написал: «Если меня не станет, ищите в Эрмитаже, за часами. Там всё, что я спрятал».
— Что именно?
— Не сказал. Боялся, что письмо перехватят.
Алексей достал из кармана фотографию, которую нашёл в дневнике Неволина, — ту самую, с тремя фигурами. Протянул Завьялову.
— Вы узнаёте кого-нибудь?
Старик взял фотографию, поднёс к глазам, прищурился. Руки его дрожали.
— Это Глухов, — он ткнул пальцем в левого. — Я его запомнил. А это… — он показал на второго, того самого наёмника с татуировкой меча, — это его человек. Глеб. Я слышал, как Глухов его называл.
— А третий? — Алексей показал на фигуру с вырезанным лицом.
— Не знаю. Карелин говорил, что это Л.С. Но лица я не видел никогда. На фотографии оно было, а потом кто-то вырезал.
— Кто?
— Не знаю. Может, сам Л.С. Может, Глухов. Может, Карелин, чтобы не нашли.
Завьялов вернул фотографию, откинулся на подушку. Дыхание его стало прерывистым, губы посинели.
— Вам нужно в Эрмитаж, — сказал он. — За часами «Павлин». Карелин говорил, тайник там. Открутите пластину, за механизмом. Там письма. И фотографии. И накладные.
— Я знаю это место, — сказал Алексей. — Я там уже прятал документы. О других делах.
— Значит, вам и карты в руки.
Завьялов закашлялся — дольше, надрывнее, на губах выступила кровь. Алексей подал воды, помог приподняться. Старик отпил, откинулся.
— Я скоро умру, — сказал он. — Инфаркт, врачи говорят — вторая неделя. Не переживу.
— Вы не умрёте, — сказал Алексей. — Я пришлю врача.
— Не надо. Я готов. — Завьялов посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. — Вы похожи на своего прадеда. Я его не знал, но Неволин рассказывал. Упрямый был. Как вы.
— Я его правнучка? — Алексей усмехнулся. — Я его сын. Праправнуков пока нет.
— Будут. И они продолжат.
Завьялов закрыл глаза. Дыхание его выровнялось — он уснул, или просто ушёл в себя, не желая больше говорить.
Алексей посидел ещё минуту, потом встал.