Мурат Карадениз – Сфинкс на Неве (страница 1)
Сфинкс на Неве
ДИСКЛЕЙМЕР
ПРОЛОГ. «Золото в воде»
Время:15 января 1943 года, 23:00
Место:Ленинград, Университетская набережная, правый сфинкс
Блокада | Алексей Ухтомский
Ночь стояла над Ленинградом такая, что звёзды казались осколками льда, вмороженными в чёрное небо. Алексей Ухтомский стоял у подножия правого сфинкса и смотрел на Неву. Река дышала холодом, и этот холод проникал сквозь шинель, сквозь ватник, сквозь кожу, добираясь до самых костей. Где-то за Васильевским островом ухали взрывы — немцы били по порту. Каждые несколько минут небо на востоке окрашивалось багровым отсветом, будто там горел огромный костёр, в котором сгорал старый мир.
Алексей перевёл дыхание — пар облачком вырвался изо рта и тут же исчез в морозном воздухе. Он сжал рукоятку ломика, который принёс с собой, и посмотрел на гранитного стража. Сфинкс смотрел куда-то вдаль, туда, где сейчас горел Ленинград, но лицо его было бесстрастным. Каменный. Вечный. Он видел всё: и приход Николая, и революцию, и блокаду. И молчал.
— Прости, — шепнул Алексей сфинксу, как будто тот мог его слышать. — Но мне нужно знать.
Он опустился на колени. Снег под ним был плотным, утоптанным, но у самого основания сфинкса он заметил свежие следы — кто-то был здесь до него. Алексей провёл ладонью по постаменту, нащупал неровность. Та самая, о которой писал в своих записках Соболев. Там, где в 1935 году сотрудники НКВД залили бетоном вход в старое захоронение.
Он поднял ломик и ударил.
Звук получился глухим — бетон промёрз до основания, но был старым, с трещинами. Второй удар — и кусок откололся. Третий, четвёртый — Алексей работал быстро, ритмично, не обращая внимания на боль в пальцах. Перчатки были тонкими, кожа на руках трескалась от холода, но он не мог остановиться. Нужно было успеть до рассвета, до патрулей, до того, как кто-нибудь заметит.
Через пятнадцать минут он пробил отверстие достаточное, чтобы просунуть руку. Он достал фонарь и направил свет внутрь.
Под бетоном был старый каменный ящик. Крышка его была покрыта древними письменами — Алексей видел такие в Эрмитаже. Он прикоснулся к крышке ладонью и ощутил, что камень тёплый — странное дело, потому что всё вокруг было ледяным.
— Ну, — сказал он тихо. — Посмотрим, что ты хранишь.
Он поддел крышку ломиком. Она поддалась с протяжным скрипом, как будто кто-то внутри не хотел открываться. Алексей откинул крышку и направил фонарь вглубь.
Пусто.
Только на самом дне лежал маленький золотой предмет, тускло блеснувший в луче света. Алексей протянул руку и взял его. Это был скарабей — крошечный, с ноготь большого пальца, но тяжёлый, настоящий, из чистого золота. Он повернул его в руке и увидел на нижней стороне гравировку — ряды крошечных иероглифов.
Он не понимал древнеегипетского. Но он знал, что это не тот скарабей, который пропал из витрины. Тот был больше, с инкрустацией. Этот — простой, гладкий, будто его сделали в спешке.
Он почувствовал холод, который поднимался от скарабея. Или не от скарабея? Вдруг он понял, что это не просто древняя вещица. Это ловушка.
— Что же ты такое? — прошептал он, разглядывая иероглифы.
И в этот момент он услышал шаги за спиной.
Алексей замер. Он медленно обернулся, сжимая скарабей в левой руке, правой нащупывая кобуру пистолета.
Из темноты выступила фигура. Человек в длинной шинели, в шапке-ушанке, надвинутой почти на глаза. В правой руке он держал пистолет, направленный прямо на Алексея. Лицо тонуло в тени, но Алексей разглядел высокие скулы и жёсткую линию рта. Он не узнал этого человека.
— Отдай скарабей, Ухтомский, — сказал голос — глухой, без интонаций, без эмоций. — Ты не понимаешь, что делаешь.
Алексей медленно поднялся на ноги. Он держал скарабей в руке, сжимал его так сильно, что золото впивалось в ладонь. В голове пронеслась мысль: кто это? Штольц? Агент? Свой? Он вспомнил уборщицу, которая видела человека в шинели. Он вспомнил фотографию в деле Соболева. Этот человек мог быть убийцей.
— Кто ты? — спросил Алексей, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, хотя внутри всё дрожало от холода и страха.
— Тебе не нужно знать, — ответила фигура. — Просто отдай то, что нашёл.
— Он не твой, — сказал Алексей. — Он принадлежит музею. И я верну его.
— Ты ничего не знаешь, Ухтомский. Этот скарабей — не для музея. Он для тех, кто знает, как его использовать. Отдай. И живи.
Алексей сделал шаг назад. За его спиной была Нева — чёрная, ледяная, тёмная. Он слышал, как вода плещется о гранит набережной. Он понимал, что если этот человек выстрелит, он упадёт в воду и никто никогда не найдёт ни его, ни скарабея.
Фигура сделала шаг вперёд. Пистолет в руке не дрожал.
— Отдай, говорю.
Алексей смотрел на скарабей. Золотой, маленький, древний. Он чувствовал его тяжесть, его холод, его странную пульсацию — или это просто бился пульс у него в висках? Он думал о Соболеве, который погиб из-за этого камня. О Штольце, который исчез. О Глухове, который охотился за этим с другой стороны фронта. О войне, которая сжирала Ленинград.
И он понял: если он отдаст скарабей этому человеку, тот не остановится. Он пойдёт дальше. Он найдёт камень, о котором все говорили. И тогда кто-то получит то, что не должен получить.
— Нет, — сказал Алексей и разжал пальцы.
Скарабей упал в воду. Алексей даже не видел, как он упал — слышал только короткий всплеск, и всё. Золотая точка мелькнула в свете фонаря и исчезла в чёрной глубине. Нева приняла его. И он утонул навсегда.
— Ты что наделал! — закричала фигура. Человек рванулся к парапету, перегнулся через него, пытаясь разглядеть что-то в тёмной воде, но было поздно. Скарабей ушёл ко дну.
Алексей стоял неподвижно. Он смотрел на воду, на рябь, которая медленно успокаивалась, и чувствовал странное спокойствие. Он не знал, что скарабей, который он бросил, был ложным. Он не знал, что настоящий, тот самый, с инкрустацией и гравировкой ключа, уже лежал у другого человека.
Он развернулся и пошёл прочь. Он не обернулся. Он не хотел видеть, как фигура в шинели стоит у парапета, глядя на воду, как сжимает кулаки, как шепчет проклятия. Он просто шёл вдоль набережной, вдоль сфинксов, которые смотрели на него своими каменными глазами.
Позади остался правый сфинкс. Впереди — левый. Алексей прошёл мимо и не заметил, что из-за левого сфинкса, из самой густой тени, кто-то наблюдал за ним. Человек, который стоял там всю ночь, видел всё — и как Алексей нашёл скарабей, и как он бросил его в воду, и как фигура в шинели пыталась его остановить.
Человек улыбнулся. Он сунул руку в карман и нащупал там настоящий скарабей-ключ — тот самый, с инкрустацией, с гравировкой, которая указывала на то, где спрятан камень жизни. Он достал его, посмотрел на тусклый блеск золота в свете горящего города.
— Спасибо, Ухтомский, — тихо сказал он. — Ты сделал всё, что я хотел.
Он спрятал скарабей обратно и исчез в темноте, оставив сфинксов одних — смотреть на Неву, на горящий город и на войну, которая не знала жалости.
Алексей шёл дальше, не зная, что через несколько дней он вернётся сюда и начнёт всё сначала. Что он найдёт второго скарабея и поймёт, что первый был ловушкой. Что он встретит Штольца, потеряет его, снова найдёт и снова потеряет. Что он уедет в Берлин и будет искать то, что Глухов спрятал от всех.
Но пока он просто шёл. И за спиной его оставался правый сфинкс, который видел всё. И молчал.
ЧАСТЬ I. «СКАРАБЕЙ»
ГЛАВА 1. «Стекло и кровь»
Время:12 января 1943 года, 10:00
Место:Ленинград, Эрмитаж, запасники
Блокада | Алексей Ухтомский
Звонок раздался в половине десятого. Алексей Ухтомский сидел в своём кабинете в Смольном, пытаясь согреть руки над коптилкой — маленькой жестяной лампой, в которой вместо керосина горел кусок старого валенка, пропитанный соляркой. Запах стоял такой, что першило в горле, но это было лучше, чем ничего. В кабинете было минус пять, и Алексей уже давно перестал удивляться тому, что чернила замерзают через десять минут после того, как он открывает чернильницу.
Телефонный аппарат, старый, с треснутым корпусом, зазвонил пронзительно и резко. Алексей взял трубку, прижал её к уху холодным ухом.
— Ухтомский? — голос директора Эрмитажа звучал нервно, почти истерично. — Немедленно приезжайте. У нас беда. Соболев мёртв.
— Что случилось? — спросил Алексей, уже вставая и натягивая шинель.
— Я не могу объяснить по телефону. Приезжайте. И возьмите кого-нибудь из ваших… из ваших специалистов.
Связь прервалась. Алексей посмотрел на трубку, потом на часы, которые показывали четверть десятого. Он вышел из кабинета, прошёл по коридору, где у стен сидели обессиленные люди, пытающиеся согреться, и направился к выходу. На улице — ленинградское утро, серое, холодное, с низким небом, которое давило на город. Где-то вдалеке слышались разрывы — начинался артиллерийский обстрел.
Он прошёл по Невскому, мимо пустых витрин магазинов, мимо заклеенных крест-накрест окон. На углу стояла очередь за хлебом — люди в ватниках, в платках, лица серые, глаза пустые, но в них еще теплилась жизнь. Они не смотрели на него. Они смотрели в одну точку — туда, где, возможно, через час раздадут их сто двадцать пять граммов.