Мурат Карадениз – Кровь на партитуре (страница 4)
Если перевести в буквы (до = Д, ре = Р, ми = М, фа = Ф, соль = С, ля = Л, си-бемоль = В), получалось: ДРМД — ФСЛВ. Бессмыслица.
Но если читать не нотами, а интервалами — шагами между звуками...
Алексей закрыл глаза, представил клавиатуру. До-ре — секунда (2). Ре-ми — секунда (2). Ми-до — терция вниз (3). Получалось 2-2-3. Фа-соль — секунда (2). Соль-ля — секунда (2). Ля-си-бемоль — секунда (1, полтона). Дальше...
— Это не буквы, — сказал он вслух. — Это цифры. Имена. Дата.
— О чём вы? — спросила вдова.
— Ваш муж знал шифр. Кто-то передал ему эту партитуру. Он хотел расшифровать.
Он открыл глаза, перечитал обведённую фразу ещё раз. На этот раз, медленно, выписывая интервалы на бумаге, которую достал из кармана.
23 – 3 – 12 – 7 – 15 – 13 – 6...
Буквы алфавита? 23 = Х, 3 = В, 12 = К, 7 = Ё? Нет, для Ё слишком странно.
Алексей потер виски. Голова гудела от недосыпа, от голода, от напряжения. Вдова терпеливо ждала, не мешала, только смотрела на него своими провалившимися глазами.
— Лившиц, — вдруг сказал он. — Буквы Л — И — В — Ш — И — Ц. 13 — 10 — 3 — 26 — 10 — 24? Не сходится.
— Что вы ищете? — спросила вдова тихо.
— Список, — ответил Алексей, не поднимая головы. — Ваш муж говорил про список?
Она побледнела ещё сильнее, если это было возможно.
— Говорил. Сказал: «Лившиц знал список. Тот самый. Из 37-го». Я не поняла, о чём он. Спросила — каком списке? Он не ответил. Только повторил: «Лившиц знал».
Алексей пролистал партитуру дальше. В конце тетради, на последней странице, были вписаны от руки несколько тактов — не из Седьмой симфонии, из какой-то другой, незнакомой ему. И над ними — три слова, написанные нотами.
Он перевёл интервалы.
«М — Е — Ч — ?».
Меч.
Не буква, слово. Меч. Тот самый знак, который он видел на шее Кедрина, на фарфоровых тарелках, на янтарных ящиках. Символ Глухова. Или тех, кто за ним стоял.
Алексей закрыл тетрадь.
— Я забираю это.
— Забирайте. — Вдова не сопротивлялась. — Женя хотел, чтобы вы нашли правду.
— А вы? Вы что хотите?
— Я хочу узнать, кто убил моего мужа. И почему.
Она помолчала, потом добавила тихо, почти шёпотом:
— В ночь убийства к нему приходили. Я слышала голоса. Двое. Один — молодой, другой — постарше. Молодой сказал: «Глухов велел передать — молчи, если хочешь жить». А потом они ушли. А через час Женя ушёл в филармонию. И не вернулся.
— Вы узнали бы того, кто говорил?
— Голос — да. Молодой, с хрипотцой. И ещё он кашлял. Может, туберкулёз.
Алексей записал в блокнот:
— Вы не боитесь оставаться одна? — спросил он. — Они могут вернуться.
— Боюсь. — Вдова посмотрела на дверь, на заколоченное окно. — Но умирать всё равно. Хлеба нет. Карточки отобрали, когда Женю убили. Сказали — теперь вы не иждивенка, работайте.
— Я пришлю паёк. И охрану.
— Не надо. — Она покачала головой. — Чужие люди в доме — лишние глаза. Я сама.
Алексей хотел возразить, но не стал. Вдова была права. Глухов мог узнать, что он был здесь, и тогда ей точно не жить.
Он поднялся, спрятал тетрадь в полевую сумку.
— Спасибо.
— Не за что.
Он вышел на лестницу, спустился во двор.
Машина ждала у подъезда, Савельев сидел на пассажирском сиденье, курил.
— Товарищ лейтенант, вы нашли что-то?
— Нашёл. — Алексей сел в кабину, захлопнул дверцу. — Партитуру с шифром.
— И что в ней?
— Пока не знаю. Но Вайнштейн говорил вдове про список. Тот самый, из 37-го. Лившиц знал его.
— Какой список? Фамилии?
— Может, имена тех, кто доносил. Или тех, кого убили. Или тех, кто воровал. — Алексей посмотрел на сумку, где лежала тетрадь. — Надо расшифровать.
— Это долго.
— У нас трое суток.
Савельев завёл мотор.
— Куда?
— В Эрмитаж. В Павильонный зал. Надо спрятать это в надёжном месте.
Машина тронулась.
Алексей смотрел в окно на проплывающие руины, на людей, которые тащили саночки с дровами, на детей, игравших в снежки среди развалин. Город умирал, но не сдавался.
Как и он.
Эрмитаж встретил их тишиной. Музей был закрыт для посетителей, только сотрудники и редкие военные. Алексей прошёл через служебный вход, поднялся на второй этаж, миновал пустые залы.
Павильонный зал — почти такой же, как в 1941 году, когда он нашёл тело Кедрина. Те же колонны, тот же паркет, тот же холод. И часы «Павлин» — гигантская клетка из бронзы и хрусталя, застывшая в вечной готовности прокукарекать.
Алексей подошёл к часам, опустился на колени, заглянул в углубление под механизмом. Там, за латунной пластиной, был тайник. Он сам прятал там копии документов в 1941-м.
Пластина откручивалась с трудом — замёрзла, покрылась налётом. Алексей поддел её ножом, отогнул.
Внутри — пусто. Старые бумаги он давно забрал.
Он достал тетрадь с партитурой, завернул в промасленную ткань, положил в тайник. Прикрутил пластину на место.
— Теперь здесь будет лежать правда о 1937 годе, — сказал он. — Когда-нибудь её найдут.
Савельев, стоявший у входа, кашлянул.
— Товарищ лейтенант, вы верите, что правда восторжествует?
— Не знаю. Но я верю, что она не исчезает.
Он выпрямился, отряхнул колени.