Мурат Карадениз – Кровь на партитуре (страница 6)
— За что?
— Знаете за что.
Глухов кивнул штатским. Те взяли Лившица под руки, вывели в коридор.
— Я могу взять свои вещи? — спросил Лившиц.
— Ваши вещи — теперь государственные.
— Инструмент. Альт. Он не мой — консерватории.
Глухов посмотрел на альт, висящий на стене.
— Хорошо. Инструмент оставьте. Кому-нибудь пригодится.
Они поволокли его к лестнице.
В коридоре уже стояли люди — соседи, зеваки, кто-то крестился, кто-то отворачивался. Из соседней комнаты выглянул молодой парень, студент-виолончелист, с которым Лившиц репетировал вчера.
— Марк Борисович! — крикнул он.
Лившиц успел выкрикнуть, прежде чем ему зажали рот:
— Альт! Сохрани альт! Там... то, что спасёт других!
Студент побледнел, но кивнул.
Глухов усмехнулся.
— Не спасёт, — сказал он тихо, так, чтобы слышал только Лившиц. — Никто никого не спасает.
Лестница, улица, машина.
Лившиц смотрел на окна консерватории, которые проплывали мимо. На четвёртом этаже горел свет — может, кто-то уже рылся в его комнате, выворачивал чемоданы, искал письмо.
Не нашли бы.
Альт остался у студента. Письмо — внутри.
Шанс на правду — тоже.
Но не при его жизни.
Он закрыл глаза.
Через четыре месяца его расстреляют. В 1942-м Вайнштейн, которому студе
нт передал альт, расшифрует письмо. Поймёт, что Лившиц знал список. И убьют Вайнштейна, чтобы он не назвал имён.
Но письмо не исчезнет.
Оно будет ждать своего часа.
Как и правда.
Глава 4. «Осведомитель за пультом»
Время:12 августа 1942 года, 14:00
Место:Ленинград, здание Радиокомитета, репетиционная комната оркестра
Блокада | Алексей Ухтомский
Радиокомитет размещался в здании на Итальянской улице — старом, с толстыми стенами и высокими потолками. Внутри было холодно, как в склепе, но музыканты играли. Им не платили, не давали дополнительных пайков — они просто выходили к микрофонам и играли, потому что без музыки город мог умереть раньше, чем от голода.
Алексей пришёл сюда с Савельевым. В кармане — список музыкантов, которые знали Лившица. В голове — вопросы, на которые никто не хотел отвечать.
Вахтёрша — старуха в ватнике и платке — долго смотрела на удостоверение, потом махнула рукой:
— Вторая студия. Только они сейчас репетируют. Не шумите.
Вторая студия оказалась маленьким залом с облупившимися стенами и потрескавшимся паркетом. В центре — стулья, пюпитры, инструменты в чехлах. Музыкантов было человек пятнадцать — кто-то настраивал скрипки, кто-то дремал, уронив голову на руки. Все бледные, худые, с ввалившимися глазами. Блокадные лица.
Алексей прошёл вперёд, показал удостоверение.
— Я ищу Григория Островского.
Молодая скрипачка кивнула в угол.
— Вон он. У окна.
Островский сидел на подоконнике, прижавшись спиной к заколоченной раме. Ему было под пятьдесят — седой, с морщинистым лицом и длинными пальцами музыканта. Виолончель стояла рядом, в футляре, прислонённая к стене. Он поднял голову, увидел форму НКВД и побледнел.
— Вы ко мне?
— Поговорить надо.
— О чём?
— О Марке Лившице. И о 1937-м.
Островский попытался встать, но ноги не слушались — затекли, наверное, от долгого сидения. Алексей помог ему подняться. Рука под пальто была тонкой, как сухая ветка.
Они вышли в коридор. Савельев остался у дверей, чтобы никто не подслушал.
— Вы знали Лившица, — сказал Алексей без предисловий. — Вы вместе репетировали в 1937-м.
— Знал. — Островский смотрел в пол, на трещины в линолеуме. — Мы играли в одном оркестре. Он был альтистом. Хорошим.
— Его арестовали. Вас — нет.
— Меня не за что было арестовывать.
— А его — за что?
Островский поднял голову. Глаза его были мутными — то ли от голода, то ли от страха.
— Он знал... то, что не нужно было знать.
— Что именно?
— Не могу сказать.
— Не можете или не хотите?
— Не могу. Умру — скажу.
Алексей достал из кармана клочок партитуры — тот самый, с шифром. Протянул Островскому.
— Это вы писали?
Виолончелист взял листок дрожащими пальцами. Посмотрел, покачал головой.
— Не я. Но я знаю, кто. Вайнштейн. Он рисовал эти знаки на своей партитуре. Говорил, что это «красная нить».
— Что значит «красная нить»?
— Связь. Между 1937-м и... сейчас. — Островский вернул листок. — Вайнштейн говорил, что Лившиц знал список. Тот, по которому арестовывали. И что этот список не уничтожили. Его спрятали.