Мурат Карадениз – Кровь на партитуре (страница 7)
— Где?
— Не знаю. Вайнштейн не сказал. Боялся, что я... — Он запнулся.
— Что вы? Донесёте?
Островский промолчал.
Алексей смотрел на него долго, изучающе. Человек, который выжил в 1937-м. Который не был арестован, хотя знал Лившица. Который до сих пор работает в оркестре, никем не тронутый. Либо он невиновен, либо очень хорошо заметал следы.
— Вы были осведомителем? — спросил Алексей прямо.
Островский побледнел ещё сильнее. Руки его затряслись.
— Я... я не доносил. Я просто... играл.
— Играли и смотрели. И слушали. И запоминали. А потом рассказывали.
— Нет!
— Тогда почему вы живы, а Лившица расстреляли?
— Потому что я был нужен! — выкрикнул Островский. — Мне нужен был альт! Лившица... Лившица убили, а его альт остался. Я взял его, чтобы сохранить. Там письмо. Внутри. Я не знал, что оно там, пока Вайнштейн не сказал.
— Какое письмо?
— Не знаю. Я не читал. Я только хранил. А потом... потом пришли люди Глухова. Забрали альт. Сказали — молчи, и будешь жить.
— Вы отдали альт?
— А что мне оставалось? Они убили бы меня.
— Они убьют вас всё равно. Вы — свидетель.
Островский закрыл лицо руками.
— Я не хотел. Я просто... выживал.
Алексей не ответил.
Он повернулся и пошёл к выходу. Савельев двинулся следом.
В дверях Алексей обернулся.
— Не уезжайте никуда, Островский. Мы ещё поговорим.
— Куда я уеду? Блокада.
Алексей вышел на улицу.
В лицо ударил холодный ветер. С Невы тянуло гарью — где-то горели склады, и чёрный дым стелился над крышами.
— Он врёт, — сказал Савельев. — Я видел его глаза.
— Знаю.
— Заберём его?
— Пока нет. Пусть думает, что мы ему поверили. А ночью поставим слежку.
Они сели в машину.
Время:13 августа 1942 года, 02:00
Место:Ленинград, Итальянская улица, коммуналка Островского
Блокада | Дежурный опер
Алексей не спал — сидел в кабинете, листал партитуру, пытался расшифровать следующие знаки. Савельев приехал к часу ночи, сказал: «Островский дома, свет не горит. Наши наблюдают».
В два часа — звонок.
Дежурный опер, молодой парень с испуганным голосом:
— Товарищ лейтенант, Островский мёртв.
— Что?
— Задушен. В своей комнате. У нас на глазах — мы вошли через минуту после того, как услышали шум. Убийца ушёл через чёрный ход.
— Кто?
— Не видели. Темно. Быстро.
Алексей выругался, набросил шинель.
В машине трясло. Он думал об Островском — о его дрожащих руках, о словах «я просто выживал». О том, что не успел.
Квартира была на втором этаже, в старом доме с облупившейся штукатуркой. Внутри пахло серой, мочой и страхом.
Островский лежал на полу, лицом вниз, руки скрючены, пальцы в крови — пытался разорвать верёвку. Верёвки не было. Его задушили — голыми руками? Шарфом?
На груди, на рубашке, кто-то вырезал ножом знак.
Скрипичный ключ.
Не меч, не клеймо. Музыкальный символ. Тонкий, изящный, почти каллиграфический. Будто убийца не торопился.
Алексей опустился на корточки. Потрогал руку — ещё тёплая.
— Убили час назад, — сказал Савельев. — Врач подтвердит.
— Что взяли?
— Убийца ничего не забрал. Комната не тронута. Только... вот это.
Он протянул клочок бумаги.
Нотный лист, вырванный из тетради. На нём — одна фраза, написанная чёрным карандашом. Не ноты — буквы.
Алексей прочитал, спрятал в карман.
— Альт, — сказал он. — Островский говорил, что альт Лившица забрали люди Глухова. Значит, убийца знал, что Островский проболтался.
— Кто?
— Тот, кто кашляет. Молодой, с хрипотцой.
Он встал, посмотрел на тело.
Скрипичный ключ на груди.
— Что он хотел сказать? — спросил Савельев. — Это же не меч.
— Это намёк. Музыкальный. Для тех, кто понимает. — Алексей отвернулся. — Убийца — не новичок. Он оставляет подпись. Как Глухов — меч. Этот — скрипичный ключ.
— Может, он тоже из музыкантов?