Мурат Карадениз – Кровь на партитуре (страница 3)
Алексей открыл папку.
Внутри — несколько листов. Донос. Подписан неразборчиво, но на полях — пометка «доверенное лицо». Протокол допроса. Лившиц ничего не признал, но подписал всё, что ему дали. Приговор: расстрел. Исполнен 12 марта 1938 года.
Алексей пролистал дальше.
В самом конце — приписка синими чернилами, сделанная явно позже, другим почерком:
Подпись — неразборчиво. Но Алексей узнал этот размашистый росчерк. Глухов.
Он закрыл папку.
— А Вайнштейн? — спросил архивариуса.
— Евгений Вайнштейн? — старик покачал головой. — Его дело уничтожено. В 1941 году, при бомбёжке. Осталась только карточка.
— Дайте карточку.
Старик принёс маленькую картонную карточку — учётную, с типографским штампом. Фамилия, имя, отчество, год рождения, профессия. И в графе «особые отметки» —
Освобождён. Вайнштейн выжил в 37-м. А Лившица расстреляли.
Почему одного освободили, а другого нет? Потому что Вайнштейн кого-то назвал? Потому что он дал показания?
Алексей убрал карточку в карман.
— Вы не знаете, кто ещё из музыкантов проверялся в 1937 году?
— Я не помню, товарищ лейтенант. — Старик снял очки, протёр стёкла. — Война, всё горит. Но если поискать в других папках...
— Ищите.
Он вышел из архива.
В коридоре его ждал Савельев — бледный, взволнованный.
— Товарищ лейтенант, я проверил список музыкантов из филармонии. Тот, кто пришёл на замену Вайнштейну вчера. Его зовут Коган. Он раньше не играл в оркестре. Прибыл из эвакуации три дня назад.
— И?
— И он знал Лившица. Они вместе учились в консерватории.
Алексей похолодел.
— Где он сейчас?
— В гостинице. На улице Рубинштейна. Сказал, что болен и не может играть.
— Едем.
Они вышли из Смольного. Над городом висело низкое серое небо, собирался дождь. Алексей сжимал в кармане карточку Вайнштейна и думал о 1937 годе.
Тогда он был молод, только начинал в НКВД. Не верил в доносы. Думал, что правда всегда побеждает.
Теперь он знал: правда побеждает только у тех, кто жив. А мёртвые молчат.
Но иногда — очень редко — есть тот, кто выжил и говорит.
Вайнштейн был живым свидетелем. Его убили, чтобы он не назвал имён. Коган — следующий.
Алексей забрался в кабину.
— Гони, — сказал шофёру. — На Рубинштейна. Живо.
Машина чихнула и поехала.
Впереди, за мокрым стеклом, проплывали руины, очереди, редкие прохожие. Блокадный Ленинград жил своей жизнью, не зная, что в нём прячется убийца.
Или убийцы.
Алексей знал одно: он найдёт их.
Даже если это будет стоить ему свободы. Или жизни.
Глава 2. «Штрихи шифра»
Время:11 августа 1942 года, 10:00
Место:Ленинград, Петроградская сторона, квартира вдовы скрипача
Блокада | Алексей Ухтомский
Дом на Петроградской стороне был старым, ещё дореволюционным, с облупившейся штукатуркой и подъездной аркой, забитой досками. Алексей поднялся на третий этаж по лестнице, которая скрипела так, будто предупреждала жильцов. Дверь в квартиру Вайнштейна оказалась незапертой — висячий замок висел на одной петле, воровать было нечего.
Внутри пахло голодом. Тем специфическим запахом, который Алексей уже научился узнавать с закрытыми глазами: кислая капуста, остывшая зола, старый пот и ещё что-то сладковато-тошнотворное — разложение живого тела, которое ещё не умерло, но уже не живёт.
Вдова сидела на кухне, уткнувшись подбородком в сложенные на столе руки. Ей было лет сорок, но выглядела она на все семьдесят. Волосы седые, нечёсаные, лицо серое, как зола, глаза запали так глубоко, что в них можно было спрятать монету. На ней было мужское пальто — мужа, наверное, — перетянутое верёвкой на талии, которой больше не было.
— Вы из милиции? — спросила она, не поднимая головы.
— Лейтенант Ухтомский. Особый отдел.
— Женя убили. Я знаю. Не дистрофия.
— Откуда вы знаете?
Она подняла голову. Глаза её были сухими — слёзы кончились ещё вчера, когда тело унесли.
— Потому что он мне сказал. Перед уходом. Сказал: «Если я не вернусь, они меня убили. Не верь никому, кроме лейтенанта Ухтомского».
Алексей замер.
— Он назвал мою фамилию?
— Сказал: «Придёт человек из НКВД. Ухтомский. Ему можно верить». Я не знала, верить ли вам. Но вы пришли. Значит, он не ошибся.
Алексей сел на табурет напротив — единственный, который не был сломан. Стол был пуст, только кружка с остывшим чаем и горбушка хлеба, которую женщина, видимо, берегла на обед.
— Что он вам сказал?
Вдова полезла под стол, достала свёрток — тряпичный, перевязанный бечёвкой. Положила на стол, развязала.
Внутри была партитура.
Не клочок — целая тетрадь, сшитая из нотных листов, с потрёпанными краями и выцветшими чернилами. Алексей узнал почерк — нотный, музыкальный, но с какими-то странными значками на полях. Те же знаки, что на клочке из гримёрки.
— Что это?
— Партитура Седьмой симфонии. Шостаковича. Женя репетировал по ней. Но это не просто ноты. Посмотрите.
Алексей раскрыл тетрадь.
На каждой странице — правки. Не дирижёрские пометки, не указания для оркестра. Кто-то вписывал дополнительные знаки поверх типографского текста. Ноты с точками, перевёрнутые, с цифрами. Шифр.
Он перелистнул на середину. Одна фраза была обведена красным карандашом. Под ней — подчёркивание и стрелка, ведущая к полю. На поле — несколько значков, которые Алексей, имевший музыкальное образование (до войны он учился в консерватории, на историко-теоретическом факультете), попытался прочитать как ноты.
До — ре — ми — до. Фа — соль — ля — си-бемоль.