Мурат Карадениз – Кровь на партитуре (страница 2)
— А Вайнштейн?
— Похоронят. Скажут — дистрофия.
— Но не дистрофия же...
— Мы знаем. И это всё, что мы пока можем.
Они вышли на улицу. Сумерки сгущались. Над Невой висела луна — жёлтая, круглая, похожая на медаль. Город слушал тишину после музыки.
Алексей закурил последнюю папиросу.
Перед глазами стоял клочок партитуры и слова, написанные карандашом:
Лившиц умер в 1938-м. Не у кого спрашивать. Кроме одного человека — того, кто знал Лившица лично. Кто сидел с ним в одной камере. Кто вышел на свободу в 1941-м, когда началась война, и теперь, возможно, был среди тех, кто играл сегодня в оркестре.
Алексей докурил, затушил о каблук.
— Савельев, мне нужен список музыкантов. Полный. Кто пришёл, кто не пришёл, кто заменил кого. И адреса.
— Это много времени.
— У нас есть эта ночь.
Они сели в машину.
Филармония осталась позади, окна ещё светились, но публика расходилась. Алексей смотрел на людей, на их лица — измождённые, но просветлённые. Они вынесли эту музыку в себе, как выносили хлеб из пекарен.
Теперь предстояло вынести правду.
Кусок партитуры жёг грудь.
Алексей достал его, развернул при свете уличного фонаря — машина ехала медленно, тряслась на выбоинах. Шифр. Определённо шифр. Ноты с точками, перевёрнутые, с цифрами. Может, даты? А может, имена. Тот самый шифр, который Вайнштейн нёс в себе и не успел передать.
— Кто вы, Евгений Вайнштейн? — спросил Алексей вслух.
Ответа не было.
Только ветер свистел в разбитых окнах домов, и где-то далеко, за городом, ухали зенитки.
Премьера кончилась.
Начиналось расследование.
ЧАСТЬ I. «ДОНОС»
Глава 1. «Человек, который выжил в 37-м»
Время:10 августа 1942 года, 12:00
Место:Ленинград, Смольный, кабинет Алексея Ухтомского
Блокада | Алексей Ухтомский
Кабинет Алексея находился в подвале — бывшая кладовка, которую в начале войны переделали под служебное помещение. Стены голые, на столе — керосиновая лампа, телефон, стопка бумаг. Пахло сыростью, махоркой и ещё чем-то сладковатым — столярным клеем, который выдавали вместо баланды. Алексей не спал восемнадцать часов. Вчерашняя премьера, убийство Вайнштейна, клочок партитуры с шифром — всё смешалось в голове в одну тягучую, липкую массу.
Он сидел за столом, перебирая списки музыкантов. Савельев принёс их вчера в полночь, когда Алексей уже начал клевать носом. Теперь он водил пальцем по строчкам, выискивая знакомые фамилии. Лившиц — мёртв, 1938 год, лагерь под Воркутой. Вайнштейн — мёртв, вчера, горло перерезано. Островский — жив, но его тоже скоро убьют, Алексей это чувствовал.
В дверь постучали, не дожидаясь ответа.
На пороге стоял полковник Сорокин — новый начальник особого отдела, которого прислали из Москвы неделю назад. Глухов уехал в столицу, получил повышение, но оставил после себя длинные руки. Сорокин был его человеком. Алексей знал это по тому, как новый начальник смотрел — не в глаза, а куда-то сквозь, будто прикидывал, сколько стоят пуговицы на гимнастёрке.
— Ухтомский, — Сорокин вошёл, не снимая фуражки. — Я по поводу вчерашнего. В филармонии.
— Слушаю.
— Дело об убийстве скрипача закрыто.
Алексей медленно поднял голову.
— Закрыто? Его горло перерезали за час до начала концерта. Это не дистрофия.
— Это дистрофия. — Сорокин положил на стол бумагу с печатью. — Заключение врача. Сердечная недостаточность на фоне алиментарной дистрофии. Падение на острый предмет.
— На какой предмет? В гримёрке не было ничего острого. Кроме струн.
— Струны не острые, товарищ лейтенант. — Сорокин усмехнулся, но глаза остались холодными. — Вы что, хотите сказать, что кто-то убил скрипача? Зачем? Из-за музыки?
— Из-за того, что он знал.
— Что именно?
Алексей промолчал.
Клочок партитуры лежал у него в кармане — он не решился положить его в сейф, носил с собой, как талисман. Шифр, который он ещё не разгадал. Имя Лившица, всплывшее из 1937-го.
— Я даю вам трое суток, — сказал Сорокин. — Неофициально. Проверите свои подозрения. Ничего не найдёте — забудете. Найдёте — доложите мне. Но если вы влезете в то, во что не следует, я лично отправлю вас в штрафбат. Вопросы?
— Никак нет.
— Свободны.
Сорокин вышел.
Алексей подождал, пока шаги стихнут в коридоре, и только тогда достал из кармана клочок партитуры. Развернул на столе. Ноты, типографские, чёрные на жёлтой бумаге. Поверх них — карандашные знаки. Кто-то рисовал их торопливо, почти нервно. Ноты с точками сверху — может, буквы? Перевёрнутые — другое значение. Цифры — даты? Координаты?
Он перевернул листок.
На обороте, в самом углу, была ещё одна надпись, выцветшая, почти неразличимая. Алексей поднёс к лампе.
Почерк был не Вайнштейна — другой, более размашистый. Может, тот, кто оставил шифр? Или тот, кто убил?
Алексей спрятал листок обратно.
Он поднялся, надел фуражку, застегнул шинель.
Выходя из кабинета, столкнулся с Савельевым.
— Вы куда, товарищ лейтенант?
— В архив. Мне нужна справка на Вайнштейна. И на Лившица.
— Сорокин сказал — трое суток.
— Я уложусь.
Архив особого отдела располагался на третьем этаже Смольного, в бывшей бальной зале. Сейчас здесь стояли железные шкафы, пахло плесенью и крысиным ядом. Старший архивариус — тщедушный старик в очках с треснувшей дужкой — провёл Алексея в дальний угол.
— Дела 1937 года? — переспросил он, шепелявя. — Многие уничтожены. По приказу.
— Чьему?
— Не моему.
Он достал с полки тощую папку, подул на неё, сдувая пыль. Протянул Алексею.
— Вот. Лившиц Марк Борисович, 1905 года рождения. Альтист. Арестован 15 декабря 1937 года.