Мурат Карадениз – Фарфоровый голод (страница 2)

— Вам видней. Машина ждёт у входа.

— Иду.

Он положил трубку, поправил ремень с кобурой. На прощание ещё раз осветил часы «Павлин». Павлин стоял неподвижно, хвост опущен, крылья сложены.

Щёлкнет ещё? — подумал Алексей.

Но механизм молчал.

Он направился к выходу, минуя статуи, витрины, залы.

В соседнем зале, проходя мимо огромной вазы времен Екатерины, остановился. Зачем-то дотронулся до неё пальцем. Малахит был ледяным.

Даже камни здесь мёрзнут, подумал он.

Голос в ушах всё ещё звучал: «Язык вырезан».

Гольдштейна убили за болтовню. А Кедрина — за то, что знал больше, чем надо. Две смерти, две руки. И общее — список. Тот самый список №4, который Кедрин носил с собой и который исчез из его кармана.

Кто успел?

Алексей вышел на лестницу. Света не было — только тусклое дежурное освещение у поста охраны.

Ступени звенели от мороза. Перила были обмотаны тряпьём, но пальцы всё равно прилипали к металлу.

Внизу ждала полуторка с потухшими фарами. Шофёр дремал за рулём, накрывшись тулупом.

— Мойка, — бросил Алексей, забираясь в кабину. — К Гольдштейну.

Машина чихнула, завелась. Снег полетел из-под колёс.

Он достал дневник Кедрина, перелистнул страницы при свете заводского фонаря, который дежурный сунул в кабину. Последние записи — ничего особенного. Опись сервизов, список ящиков, количество ваз.

Но между страницами была закладка. Не бумажная — нитка.

Алексей раскрыл дневник на нужном месте.

Одна фраза, написанная мелким, почти шифрованным почерком:

«Забелина знает. Спросить у Гольдштейна, помнит ли он клеймо 1915 года. Меч есть меч».

Алексей захлопнул дневник.

— Гони быстрее, — сказал шофёру.

Полуторка вылетела на Невский. Справа проплывал тёмный Гостиный двор, слева — руины, сугробы, редкие фигуры людей, закутанных в тряпьё.

Впереди, у Мойки, мигали ещё два фонаря — у машины «Скорой помощи».

Второй труп этой ночи ждал.

Алексей сунул наган в карман и открыл дверцу. Мороз ударил в лицо.

Скоро рассвет.

Пятое декабря. Сорок первый год.

Им придётся заплатить, подумал он. И не хлебом.

ЧАСТЬ I. «СПИСОК»

Глава 1. «Тело на Мойке»

Время:6 декабря 1941 года, 09:00

Место:Ленинград, Мойка, квартира антиквара Гольдштейна

Блокада | Алексей Ухтомский

Дворник стоял в дверях, переминаясь с ноги на ногу. Старый, лет шестидесяти, в ватнике, подпоясанном верёвкой. Шапка-ушанка съехала набекрень, нос красный, глаза слезятся — то ли от мороза, то ли от страха.

— Я его и нашёл, товарищ лейтенант, — голос у дворника был сиплым, почти беззвучным. — Вышел снег убирать, а он лежит. На площадке между вторым и третьим.

— Трогали? — спросил Алексей, перешагивая через порог.

— Ни боже мой. Я сразу в домком. А домком — к вам.

Алексей кивнул и вошёл.

Подъезд был старым, ещё дореволюционным. Штукатурка на стенах осыпалась, лепнина на потолке висела клочьями. Пахло мочой, кислой капустой и ещё чем-то сладковатым — тем же запахом, что и в Эрмитаже, только здесь он был моложе, свежее.

Кровь ещё не замёрзла.

Он поднялся на второй этаж. Труп лежал ничком, вытянув руки вдоль тела. Человек был в хорошем пальто — довоенном, из верблюжьей шерсти. Ботинки немецкие, трофейные. На левой руке — золотые часы «Павел Буре», циферблат разбит.

Алексей перевернул тело.

Соломон Гольдштейн — Алексей знал его по фотографиям из архива — был маленьким, сухоньким стариком с бородкой клинышком и цепкими глазами. Сейчас глаза были закрыты, лицо серое, как зола.

Зато рот открыт.

Вместо языка — тёмная, запёкшаяся полость.

Алексей наклонился ниже. Края раны были неровными, рваными. Резали не хирургическим скальпелем — может, обычным ножом. Или осколком стекла. Крови было много — она залила воротник рубашки, пиджак, паркет вокруг.

— Кто живёт в доме? — спросил Алексей, не оборачиваясь.

Дворник стоял на лестнице на полпролёта ниже, не решаясь подняться.

— На первом — семья Соболевых, двое детей. На втором — сам Гольдштейн. На третьем — коммуналка, восемь человек. Четвёртый пустует, хозяин в эвакуации.

— Кто ночью слышал что-нибудь?

— Никто не слышал. Или не говорят.

Алексей выпрямился. Пальцы занемели — он забыл перчатки в машине. Сунул руки в карманы шинели, постоял минуту, разглядывая труп.

Гольдштейна убили не здесь. Слишком мало крови для того, чтобы истечь на месте. Принесли уже готовым, бросили на лестнице. Может, с третьего этажа. Может, с четвёртого.

— Ключи от квартиры есть? — спросил Алексей.

Дворник закивал, полез в карман ватника, вытащил связку на бечёвке.

— Домком дала. Сказала — вы будете.

Алексей взял ключи, подошёл к двери напротив лестницы. Дубовая, массивная, с латунной ручкой в виде львиной головы. Замок старый, английский — открылся со скрежетом.

За дверью было темно.

Луч фонаря выхватил прихожую: вешалка, зонт, галоши. Дальше — коридор, заставленный книжными шкафами. Пахло пылью, старыми обоями и нафталином.

Алексей прошёл в гостиную.

Квартира Гольдштейна была музеем в миниатюре. Стены завешаны картинами — не первосортными, но хорошими. Айвазовский, Боголюбов, пара небольших голландцев. Сервант ломился от фарфора: тарелки, чашки, вазы, статуэтки. На столе — бронзовый письменный прибор с чернильницей в виде грифона.

— Хорошо жил антиквар, — пробормотал Алексей.

Но разграблено не было. Ничего не опрокинуто, не сломано. Убийца забирал что-то одно, и делал это аккуратно.