Мурат Карадениз – Чистилище (страница 8)

Хадижа последовала.

Машина оказалась старой «Нивой» — грязно-белой, с потёками ржавчины на колёсных арках и подтеками масла под двигателем. Внутри пахло бензином, старыми сигаретами и собакой — на заднем сиденье лежал выцветший плед, покрытый рыжей шерстью.

— Садитесь, — сказал Громов, открывая переднюю дверцу.

Она села. Он завёл двигатель — со второго раза, карбюратор чихнул и заработал. «Нива» выехала с вокзальной площади и направилась в сторону Волги.

— Куда мы едем? — спросила Хадижа.

— Ко мне домой. Энгельс, на другой стороне моста. Там тихо. Никто не подслушает.

— Вы один живёте?

— Жена умерла пять лет назад. Дочь в Москве. Сын в Германии. Только я и пёс.

— Как его зовут?

— Джек. Овчарка. Старый, как я.

Машина въехала на мост через Волгу. Хадижа смотрела в окно — река была широкой, серой, с медленным течением. На том берегу виднелись огни Энгельса — города, который когда-то назывался Покровск, а потом переименовали в честь немецкого философа, о котором Гераклит, возможно, даже не слышал.

— Почему вы согласились говорить? — спросила Хадижа.

Громов не ответил сразу. Он переключил передачу, обогнал фуру, включил поворотник и свернул на съезд.

— Потому что Станислав был моим другом, — сказал он наконец. — Мы вместе начинали. Вместе учились в академии. Вместе ездили в Чернобыль. Вместе работали в Арзамасе. А потом я ушёл, а он остался. Я думал, что жизнь рассудила нас по-своему — ему слава, мне тишина. Но оказалось, что слава — это смерть. А тишина — это жизнь.

— Вы знали, что его убьют?

— Догадывался. Он звонил мне за месяц до смерти. Сказал: «Витя, они идут по старому списку. Я следующей». Я спросил: «Кто — они?» Он ответил: «Чистильщик». Тот самый, что заказывал нам программу.

— Вы знаете, кто это?

— Никто не знает. Даже тех, кто с ним работал, он представлялся по кодовому имени. Голос в телефоне. Или курьер с конвертом. Лицо я видел только раз — в 1988 году, когда он приезжал на полигон принимать испытания. Но сейчас он изменился. Другой человек.

— Как он выглядел тогда?

Громов помолчал.

— Высокий. Худой. Военная форма без знаков отличия. Глаза — светлые, почти белые. Без бровей и ресниц — может быть, результат облучения, может быть, генетика. Он говорил тихо, спокойно. Но каждое слово резало, как нож.

— Вы запомнили его черты?

— Я запомнил его руки. Длинные пальцы, как у пианиста. Серебряное кольцо на мизинце — с печаткой. На печатке была волна.

Хадижа похолодела.

— Волна? Стилизованная?

— Да. Как будто воду нарисовали. Три линии, изогнутые. Я спросил у Станислава, что это значит. Он сказал: «Всё течёт, всё меняется».

— Гераклит, — прошептала Хадижа.

— Что? — не расслышал Громов.

— Ничего. Продолжайте.

Дом Громова стоял на окраине Энгельса, в частном секторе, среди таких же старых, покосившихся изб с палисадниками и железными гаражами. Двор зарос бурьяном, крыша покрылась мхом, но в окнах горел свет — жёлтый, тёплый, живой.

Внутри было чисто и бедно. Старая мебель — ещё пятидесятых годов, с плюшевыми подлокотниками и деревянными ножками. На стенах — фотографии: Громов в молодости, в форме, с орденами на груди. Громов с женой на Чёрном море. Громов с собакой — крупная немецкая овчарка, положившая голову ему на колени.

Джек лежал на половике у порога — старый, седой, с мутными глазами. Когда Громов вошёл, пёс приподнял голову, вильнул хвостом и снова уронил её на лапы.

— Проходите на кухню, — сказал Громов. — Чай будете?

— Спасибо, не откажусь.

Он поставил чайник, достал из шкафа две кружки — с трещинами, но чистые. На стол положил пачку печенья — «Юбилейное», в красной упаковке.

— Вы сказали, что программа 2118 — это штаммы оспы, устойчивые к вакцинации, — начала Хадижа, когда чайник закипел. — Расскажите подробнее.

Громов разлил чай, сел напротив.

— В 1988 году нам, войскам РХБЗ, поступило задание, — начал он. — Официально — разработка средств защиты от биологических угроз. Неофициально — создание биологического оружия нового поколения.

— Какое оружие?

— Оспа. Натуральная оспа. Вирус, который был официально уничтожен в восьмидесятых. Но образцы сохранились — в Новосибирске, в «Векторе». И в нескольких других местах, о которых не принято говорить.

— Вы использовали эти образцы?

— Нам предоставили штамм «Индра-3». Он был выведен в Индии в семидесятых и отличался высокой летальностью — до тридцати процентов. Наша задача была сделать его устойчивым к существующим вакцинам.

— Зачем?

— Затем, что если есть вакцина, оспа не страшна. А если вакцина не работает, оспа становится идеальным оружием. Её боятся. Её нельзя остановить. Она убивает медленно и мучительно.

— Вы разработали такой штамм?

Громов опустил глаза.

— Да. В 1990 году. Штамм «2118» — мы назвали его так в честь номера заказа. Он был устойчив к вакцине, которую применяли в СССР. И к той, что применяли в США.

— Что с ним стало?

— После развала Союза финансирование прекратилось. Лабораторию законсервировали. Образцы — по крайней мере, те, что были в открытом доступе — уничтожили. Но не все.

— Что значит «не все»?

— Станислав говорил мне, что в 2019 году, когда он уже был в отставке, к нему пришли люди. Представились новыми владельцами «Арзамаса-80» — частная организация, связанная с «Гераклитом». Они сказали, что штамм «2118» жив. Они восстановили его по старым записям и даже усовершенствовали.

— Усовершенствовали? Каким образом?

— Им нужен был носитель. Комары.

Громов встал, подошёл к книжному шкафу, достал с верхней полки старую папку — выцветшую, с потрёпанными краями. Вернулся, положил на стол.

— Здесь чертежи, — сказал он. — Те самые, что мы делали в конце восьмидесятых. Схема контейнера для переноски насекомых. Система подачи воздуха. Терморегуляция — чтобы комары не замерзали и не перегревались. И триггер.

— Триггер? Тот самый, о котором говорил Петров в письме?

— Да. Споры грибка «белая плесень». Мы нашли его случайно — в одной из пещер в Крыму. Грибок вырабатывает споры, которые при контакте с хитиновым покровом комара выделяют вещество, активирующее вирус внутри насекомого.

— То есть комар не заразен, пока не коснётся спор?

— Именно. Заражённый вирусом, но неактивный комар — это безопасно. Его можно перевозить, хранить, даже использовать для учёбы. Но как только он садится на поверхность, покрытую спорами — или когда споры распыляют в воздухе, — вирус активируется. И комар становится смертельным на 72 часа.

— А если комар не сядет на споры?

— Тогда он умрёт естественной смертью через 30–40 дней. Вместе с вирусом внутри. Безопасно.

Хадижа записала. «Триггер — споры белой плесени. Активация при контакте с хитином комара. Контейнеры, вероятно, содержат и комаров, и споры. Или комаров — в одном контейнере, а споры распыляются отдельно».

— Где сейчас эти споры? — спросила она.

— Не знаю. Но знаю, что они уже в Казани. На стадионе. Станислав говорил мне перед смертью — он перехватил информацию через старых знакомых в ФСБ. Кто-то заказал доставку двух контейнеров на стадион под видом оборудования для системы вентиляции.

— Двух? А не четырёх, как на Hondius?