Мурат Карадениз – Чистилище (страница 4)

— Проверь. И ещё кое-что.

— Что?

— У него был напарник. Коренастый, с бычьей шеей. Я его не узнал. Но он назвал три имени — Ковалёв, Демидов, Берестов. Проверь их тоже.

— Ковалёв — это который выступал с речью?

— Да. Генерал-полковник, бывший замминистра.

— А Демидов и Берестов?

— Не знаю. Я не расслышал должностей. Но они были в первом ряду. Гражданские. Один в дорогом костюме, с тростью. Второй — лысый, с пронзительным взглядом.

— Поняла. Работаю.

Хадижа отключилась.

Сиссе убрал телефон и свернул на Минское шоссе. До Внуково оставалось около часа. Он хотел успеть на вечерний рейс до Женевы, где его ждала Кира.

Но сначала нужно было заехать в одно место.

Квартира Петрова всё ещё была опечатана. Следователи закончили осмотр накануне, изъяли все документы, компьютеры, телефоны. Даже личные вещи — старые фотографии, орденские книжки, письма от сослуживцев — упаковали в коробки и отправили в неизвестном направлении.

Но Сиссе знал то, чего не знали следователи.

У Петрова был второй тайник. Не в квартире. В подъезде, за электрощитом. Старый генерал показывал ему его в 2018 году, когда Сиссе приезжал в Москву на юбилей.

«Здесь самое безопасное место, Ибрагим, — сказал тогда Петров, открывая щиток. — Никто не додумается искать улики там, где пахнет горелой проводкой».

Сиссе зашёл в подъезд — никто не обратил внимания. Чужой мужчина в тёмных очках, с кейсом в руке, мог быть кем угодно — сантехником, газовщиком, сотрудником ЖЭКа. Москва привыкла к посторонним.

Он поднялся на второй этаж. Прислушался. В соседней квартире играла музыка — старая, советская, Алла Пугачёва. Значит, соседка Галина Петровна была дома. Но она не выглядывала.

Электрощит находился на лестничной площадке между вторым и третьим этажом. Сиссе открыл его монтировкой — щёлкнул замок, и железная дверца поддалась. Внутри — счётчики, автоматы, клубки проводов. И чёрный пластиковый пакет, примотанный изолентой к дальней стенке.

Он достал пакет, спрятал в кейс. Закрыл щиток.

Улица встретила его свежим ветром. Никто не смотрел из окон. Никто не вышел на балкон. Чёрный «Мерседес» с тонировкой не стоял у подъезда.

Сиссе сел в «Волгу» и поехал в аэропорт.

Внуково, зал вылета. 19:30.

Кейс прошёл через рентгеновский сканер без проблем — полиэтилен низкой плотности не вызывал подозрений. Ручная кладь, стандартный досмотр. Сиссе снял ремень, выложил телефон в лоток, прошёл через металлодетектор — тот молчал.

Он сел в зале ожидания, заказал чёрный чай без сахара (никогда не пил кофе после того, что случилось с Кирой в Майами) и открыл кейс.

Внутри были документы. Старые, пожелтевшие, с печатями и штампами, которые уже никто не использовал. Верхний лист — карта бывшего военного полигона «Арзамас-80». Нижний — отчёт о работах за 1988 год, «Совершенно секретно», «Хранить вечно».

И отдельная папка — тонкая, с надписью от руки: «2118. Чистилище. Не открывать до особого распоряжения».

Сиссе открыл.

Внутри — фотографии. Чёрно-белые, снятые на плёнку, с характерными царапинами и блицами от вспышки. На них была лаборатория. Стерильные белые столы, стеллажи с пробирками, микроскопы, центрифуги. И люди в химзащитных костюмах — старых, ещё советских, с резиновыми масками и шлангами подачи воздуха.

Одна фотография привлекла его внимание. Молодой Петров — тогда ещё полковник — стоит рядом с высоким человеком в штатском. На заднем плане — большие металлические контейнеры, похожие на те, что они видели в бункере «Арзамас-80». На контейнерах — маркировка, не русская, английская: «Biohazard. CL-2118. Live insects. Handle with care». (пер. «Биологическая опасность. CL-2118. Живые насекомые. Обращаться с осторожностью»)

Живые насекомые.

Комары.

Сиссе перевернул фотографию. На обороте — каллиграфическим почерком Петрова: «1988, сентябрь. Лаборатория 11. Первые испытания переносчика. Результат — 100% летальность через 72 часа. Заказчик — неизвестен. Позывной «Чистильщик». Документы прилагаются».

Сиссе достал спутниковый телефон. Набрал номер Киры.

— Я нашёл подтверждение, — сказал он. — Петров не бредил. В Арзамасе-80 действительно была лаборатория. И они работали с комарами ещё в 1988 году.

— Кто «они»? — спросила Кира.

— Не знаю. Петров пишет о заказчике с позывным «Чистильщик». Может быть, тот самый «Голос», о котором говорила Доктор Соль.

— Голоса. Верхушка Гераклита. Четыре-пять человек.

— Да. И один из них был замечен на похоронах.

— Кто?

— Суворов. Мёртвый полковник ГРУ. Он жив. Он работал на них.

Кира замолчала. Сиссе слышал, как она дышит — ровно, сосредоточенно.

— Возвращайся в Женеву, — сказала она наконец. — У нас есть 48 часов до футбольного матча. Если контейнеры с комарами где-то в Казани, мы должны найти их раньше, чем они найдут нас.

— Я уже на посадке.

— Скинь фото Суворова Хадиже. Пусть проверит его связи.

— Уже.

— И ещё, Сиссе.

— Да?

— Береги себя. Если этот «Чистильщик» узнает, что ты был на похоронах и видел его людей...

— Тогда мы встретимся раньше, чем я планировал.

Он отключился.

В динамике объявили посадку на рейс до Женевы. Сиссе захлопнул кейс, встал, пошёл к выходу на посадку.

За окном аэропорта садилось солнце. Красное, как кровь.

ГЛАВА 2. «Архивная пыль»

Москва, Котловка. Квартира Антонины Петровой. 9:47 утра.

Кира Соболева стояла у подъезда дома семнадцать по улице Дмитрия Ульянова и смотрела на облупившуюся краску, ржавые козырьки и выцветшие объявления о сборе средств на капремонт, которые здесь же, на доске объявлений, тут же заклеивали рекламой ритуальных услуг и срочного выкупа квартир. Контраст между величием похорон на Троекуровском кладбище и убожеством этого дома бил в глаза, как пощёчина. Генерал, которого хоронили с оркестром и почётным караулом, жил в хрущёвке, где лифт не работал с девяностых, а мусоропровод заварили ещё при Лужкове.

Она прилетела в Москву ранним утром рейсом «Аэрофлота» из Женевы. Хадижа через свои каналы сделала ей аккредитацию журналиста «Новой газеты» — удостоверение, которое открывало многие двери, но не все. Для этой двери нужен был другой пропуск: доверие вдовы.

Кира поднялась на второй этаж. Дверь квартиры двадцать два была обита старой коричневой дермантиновой обивкой, с вырванными пуговицами и протёртыми до дыр местами. Замок — простой, сувальдный, который можно открыть любой скрепкой. Сиссе уже был внутри — он приехал на час раньше, чтобы поговорить с Антониной Петровой, подготовить её к приходу «журналистки из Европы».

Она постучала. Три удара — пауза — два — код, который они с Сиссе договорились использовать в Москве.

Дверь открыл сам Сиссе. Он был в гражданском — тёмные брюки, серая рубашка с длинным рукавом, никаких знаков отличия. Выглядел как обычный мужчина за пятьдесят, которых в Москве тысячи, — чуть уставший, чуть настороженный, но не вызывающий подозрений.

— Проходи, — сказал он тихо. — Она ждёт.

Антонина Петрова сидела на кухне — той самой, где убили её мужа. За те четыре дня, что прошли с момента смерти генерала, она почти не выходила из этой комнаты. Ей казалось, что если она останется здесь, если будет сидеть на том же стуле, на котором сидел он, если будет смотреть в ту же стену, на которой висела фотография Чернобыля, то сможет удержать его — не тело, не душу, а хотя бы память.

Она была маленькой, сухонькой, с седыми волосами, собранными в пучок на затылке, и толстыми линзами очков, которые увеличивали глаза, делая их похожими на два встревоженных озера. Руки её лежали на коленях — узловатые, с выступающими венами, с обручальным кольцом, которое она носила шестьдесят два года и не сняла до сих пор.

— Здравствуйте, Антонина Ивановна, — сказала Кира, входя.

Она говорила по-русски с заметным акцентом — учила язык в университете, потом практиковалась с Сиссе, но до сих пор путала падежи. Антонина подняла голову, посмотрела на неё долгим, изучающим взглядом.

— Вы та самая из Женевы? — спросила она. Голос — слабый, но в нём чувствовалась сталь. Женщина, которая пережила войну, перестройку, развал страны и смерть мужа, не сломалась. Она ждала.