Мурат Карадениз – Чистилище (страница 2)

Сообщение оборвалось. Дальше — только шипение, и запись закончилась.

Сиссе убрал телефон. Посмотрел на часы. В Москве было около трёх утра.

Он изменил маршрут — вместо Лиссабона полетел в Москву. Рейс «Аэрофлота» Дакар — Москва, с пересадкой в Касабланке. Двенадцать часов в воздухе. Он не спал. Всё прокручивал в голове слова «Арзамас-80», «бункер», «чистилище».

Он прилетел в Шереметьево в десять утра. Взял такси до Котловки. Дорога заняла час — московские пробки не щадили никого, даже полковников с африканских спецзаданий.

Дом семнадцать. Подъезд второй. Второй этаж. Квартира двадцать два.

На двери висела бумажка — «Опечатано. Следственный комитет. Вход воспрещён». Но Сиссе не спрашивал разрешения — он открыл замок отмычкой, которую носил в кармане куртки со времён службы в Мали. Профессиональная привычка, которая сейчас стала жизненно необходимой.

Внутри пахло лекарствами и смертью. Запах, который Сиссе знал слишком хорошо.

Он прошёл на кухню. Стол пуст. Аптечка закрыта. Ни блокнота, ни ручки, ни бумаги. Полиция изъяла всё, что показалось уликами.

Но Сиссе не был полицейским. Он был полковником разведки. Он знал, что улики не всегда лежат на виду.

Он опустился на колени, заглянул под батарею — старую, чугунную, с отслоившейся краской.

Блокнот лежал там. Маленький, с твёрдой обложкой, исписанный мелким, старческим почерком. Сиссе поднял его, открыл на последней странице, где запись датирована тремя днями до смерти.

«Они хотят, чтобы я молчал. Но в "Арзамасе-80" я видел то, чего не должны видеть живые. 2117 — это не конец. 2118 — это чистилище. Не вирус — комары. Они выпустят их, когда наступит время. Спасайте тех, кто ещё может дышать. Станислав».

Сиссе перечитал дважды. Потом трижды.

Комары.

Не вирус — комары.

Он вспомнил слова Петрова из голосового сообщения — «новый вектор». Вектор — в биологии это организм, который переносит инфекцию от одного хозяина к другому. Комары — идеальные переносчики. Их тысячи, они незаметны, они проникают везде. И они не вызывают подозрений — кто обратит внимание на укус комара в Африке?

Но в Москве? В Казани? В Европе?

Сиссе закрыл блокнот, спрятал во внутренний карман.

Он вышел из квартиры, запер дверь отмычкой — чтобы никто не заметил, что опечатка нарушена. Спустился по лестнице.

На улице его ждала машина — та же, что привезла из аэропорта. Водитель, молодой парень, которого Сиссе нанял через знакомых в Дакаре, не задавал вопросов.

— В гостиницу? — спросил он.

— Нет, — ответил Сиссе. — В Женеву. Билет на ближайший рейс.

— А багаж?

— Всё со мной.

Он сел в машину, достал спутниковый телефон — тот самый, который Кира подарила ему после Майами, сказав «на всякий случай».

Набрал номер.

Один гудок. Два. Три.

— Сиссе? — голос Киры — сонный, но уже напряжённый. Она всегда отвечала после третьего гудка, даже в четыре утра.

— Кира, слушай меня внимательно, — сказал он. — Вторая книга начинается в Москве. Я только что вышел из квартиры Петрова. Генерал мёртв. Его убили, как Родригеса, как Хейза, как ван дер Берга.

— Я знаю, я видела новости, — ответила Кира. — Российская пресса пишет о самоубийстве.

— Пишут ложь. Перед смертью он звонил мне. Оставил сообщение. Я нашёл его блокнот. Он пишет о «Арзамасе-80», о бункере, о лаборатории, которая работает до сих пор. И о комарах.

— Комарах?

— Новый вектор. Не вирус в вентиляции, а живые переносчики. Комары, Киры. Тысячи комаров, заражённых 2118.

— 2118?

— Это не конец, Кира. 2117 был тестом. 2118 — это чистилище. Мы думали, мы остановили Гераклита в Майами, мы ошибались. Они только начали.

Тишина в трубке. Сиссе слышал, как Кира дышит — тяжело, неровно, как перед прыжком в холодную воду.

— Я лечу в Женеву, — сказал он. — Собирай команду. Сэма, Хадижу, Глухаря, Zee. Лёха пусть наймёт частный самолёт. Я нашёл, что Гераклит готовит.

— Что?

— Это хуже, чем Hondius. Хуже, чем Crown of the Seas. Генерал назвал это "чистилищем". И я начинаю понимать почему.

Он отключился.

Машина въехала на трассу, ведущую в Шереметьево. Позади осталась Москва — серая, бесконечная, равнодушная. Впереди — Женева. И неизвестность.

Сиссе посмотрел в окно. За стеклом проплывали новостройки, торговые центры, рекламные щиты — на одном было написано крупными буквами: «Зенит» — «Барселона». Билеты в продаже. Стадион в Казани. 40 000 зрителей.

Через три дня.

— Успеем? — спросил он у пустоты.

Никто не ответил.

Но Сиссе знал: у них нет другого выбора. Гераклит уже запустил механизм. Кто-то заплатил за смерть 40 000 человек, чтобы обвалить рынки и заработать миллиарды. А команда «Сигнал» была единственной, кто мог это остановить.

Он закрыл глаза. Уснуть не получилось — перед глазами стояло лицо Петрова. Живого, каким он помнил его по Чернобылю. С генеральским жезлом в руке и уверенностью в голосе.

«Вперёд, я за вами».

Теперь он был впереди.

ЧАСТЬ I. «СТАРЫЙ ДОЛГ»

ГЛАВА 1. «Генеральские похороны»

Москва, Троекуровское кладбище. 11:47 утра.

Середина мая выдалась на удивление тёплой — такого не помнили старожилы. Воздух прогрелся до двадцати градусов, но небо было серым, низким, будто накрыло город бетонной плитой. Ни солнца, ни дождя — только белесая мгла, которая висела над кладбищем как саван. Деревья только начали распускаться — мелкие липкие листочки покрывали ветви жиденькой зеленью, не давая тени. Ветер гнал по аллеям прошлогоднюю листву, сухую, коричневую, которая шуршала под ногами, как шепот толпы.

Автоматические ворота открывались медленно, со скрежетом, пропуская одну машину за другой. Чёрные правительственные лимузины, «Мерседесы» с тонировкой, несколько автобусов с военными в парадной форме. И одна старая «Волга», которая держалась в конце колонны, будто стеснялась своего возраста и потертого кузова.

За рулём «Волги» сидел полковник Ибрагим Сиссе. Он прилетел в Москву накануне вечером, взял машину напрокат в аэропорту Внуково — единственном, где не потребовали международных прав, довольствуясь удостоверением военного атташе. Старенькая «Волга» пахла бензином и дешёвым освежителем воздуха, подвеска скрипела на каждой кочке, а дворники работали с интервалом, который не поддавался никакой логике. Но она ехала. И это было главное.

Сиссе не хотел привлекать внимание. В Москве его знали — по линии военного сотрудничества Россия—Сенегал, по совместным учениям, по обмену опытом в области химической защиты. Но сейчас он был не официальным лицом, скрепящим межправительственные соглашения. Сейчас он был человеком, который пришёл проститься с наставником.

И ещё — человеком, который пришёл присмотреться.

Он припарковался в сотне метров от места церемонии — подальше от основного скопления машин, чтобы не засвечивать номер, который был взят на подставную фирму через Лёху. Вышел, поправил галстук — тёмно-синий, строгий, без рисунка. Надел тёмные очки, хотя солнца не было. Очки скрывали направление взгляда. Профессиональная привычка.

Троекуровское кладбище было одним из самых престижных в Москве — здесь хоронили военачальников, героев России, крупных чиновников. За каждым памятником стояла целая жизнь, иногда — целая эпоха. Сосны и берёзы росли вперемежку с мраморными стелами и гранитными надгробиями. Дорожки были выложены плиткой, за которой тщательно ухаживали — ни соринки, ни опавшего листа.

Место для генерала Петрова выбрали на центральной аллее — неподалёку от могилы другого известного военачальника, чьё имя Сиссе не стал запоминать. Здесь было тихо. Даже ветер, казалось, затих, уважая торжественность момента.

Сиссе подошёл к ограждению, за которым уже собрались первые скорбящие.

Официальная церемония началась в полдень. Гроб — открытый, как того требовал воинский устав — стоял на постаменте, задрапированном чёрной тканью с красной каймой. В изголовье — подушка с наградами. Ордена Красной Звезды, «За службу Родине в Вооружённых Силах СССР», медали «За боевые заслуги», «Ветеран Вооружённых Сил», знак «Участник ликвидации последствий аварии на Чернобыльской АЭС».

Петров лежал в гробу в генеральском мундире — при всех регалиях, при погонах, с кортиком на поясе. Его лицо выглядело восковым, неживым, но черты сохранили ту самую прямоту, которую Сиссе помнил много лет. Прямой нос, волевой подбородок, губы, сжатые так, будто генерал до последнего хотел что-то сказать, но не успел.

Рядом с гробом — жена, Антонина Петрова. 85 лет, маленькая, сгорбленная, в чёрном платке. Она не плакала. Она сидела на стуле, который поставили для неё сотрудники ритуальной службы, и смотрела на мужа. Иногда она подносила платок к глазам, но слёз не было. У неё кончились слёзы ещё до похорон — в ту самую минуту, когда она нашла его на кухне, с открытыми глазами и прямой спиной. Теперь осталась только пустота. И тишина, которую никто не мог заполнить.

За гробом — почётный караул. Четверо военных в парадной форме, с карабинами наперевес. Их лица были одинаково каменными — ни эмоций, ни усталости, ни даже обычного для таких мероприятий интереса. Они стояли как статуи. Такими их научили быть.