Мурат Карадениз – Бисквитный вальс (страница 5)
Антонина перекрестилась — мелко, быстро, одними пальцами.
— Царствие небесное. Он был хороший человек. Не заслужил.
— Никто не заслужил, — сказал Алексей. — Антонина, вы говорили, что муж спрятал что-то перед смертью. Где это?
Она долго молчала. Смотрела в окно, за которым ничего не было видно — только серая пелена неба и стена соседнего дома, обгоревшая после бомбёжки. Потом медленно, с трудом, полезла за пазуху, достала маленький свёрток — старый носовой платок, завязанный узлом. Протянула Алексею.
— Вот. Фёдор сказал: «Если умру — отдай тому, кто будет спрашивать про чернильницу». Я не знала, кому отдавать. Думала, вы придёте. Или не вы. Или никто.
Алексей взял свёрток, осторожно развязал узел. Внутри лежало письмо — сложенный в несколько раз лист бумаги, исписанный карандашом, торопливо, с пропусками букв, как будто человек писал на коленке, в темноте, боясь, что его застанут.
Он развернул, прочитал.
Ни даты, ни подписи. Только фамилия внизу, как гарантия подлинности.
Алексей перечитал дважды. Ланской. Снова эта фамилия. Ланской-старший — чекист, укравший браслет Анастасии. Ланской-младший — перекупщик, торгующий краденым в Пскове, убитый немцами в 1942 году. Тот самый, чей отец работал на Глухова, а сам он продавал браслет немцам за золото и выезд. Теперь — чернильница у Ланского. Какого? Старшего уже нет в живых. Младший ещё жив? В январе 1942 года он ещё не расстрелян. Он в Пскове, у немцев, торгует антиквариатом, наживается на войне.
Значит, чернильница была у него. Или у его людей. Или у того, кто носит ту же фамилию.
Алексей спрятал письмо в карман, к вчерашней находке.
— Вы знаете, что значит «47»? — спросил он, глядя на Антонину.
— Нет, — она покачала головой. — Фёдор не говорил. Может, номер дела. Может, шифр. Может, ячейка в банке. Он любил цифры. Говорил, что цифры не врут. В отличие от людей.
— А «яд активирован»?
— Не знаю. — Она запнулась, потом добавила: — Фёдор боялся. Он говорил: «Если меня убьют — значит, яд сработал не на том, на ком надо». Я не поняла. Он не объяснил.
Алексей помолчал, собираясь с мыслями.
— Вы сказали, что за неделю до смерти муж встречался с военным. В кожанке. Высокий, седой. Расскажите об этом.
Антонина закрыла глаза, будто пыталась вспомнить что-то важное, но очень тяжёлое.
— Это было вечером. Дней за семь до того, как Фёдора убили. Он собрался, сказал: «У меня встреча. Жди, не ложись». И ушёл. Вернулся поздно, часа в два ночи. Я не спала, ждала. Он был бледный, руки дрожали. Я спросила: «Что случилось?» Он сказал: «Ничего. Работа». И лёг спать. А утром, когда вставал, прошептал: «Если умру — передай сверток».
— Вы видели этого военного? Может, он заходил к вам домой?
— Нет. Фёдор не приводил его. Сказал только, что он важный. Очень важный. С генеральскими погонами. И что он обещал зерно. Много зерна. Целую машину. В обмен на услугу.
— Какую услугу?
— Фёдор должен был передать чернильницу «немецкому связному». Я не знаю кому. Не знаю где. Не знаю когда. Он не говорил. Только сказал: «Если передам — будем с хлебом на всю войну». А не успел. Умер.
— Этот военный — он приходил к Когану? Накануне его смерти?
— Не знаю, — Антонина открыла глаза. — Может, приходил. Может, нет. Я не следила. Мне бы себя прокормить.
Она замолчала. Алексей понимал — больше она ничего не скажет. Силы кончились. Голос садился, дыхание становилось хриплым.
Он достал из кармана кусок хлеба — свой паёк на сегодня, — положил на стол рядом с нетронутой горбушкой.
— Это вам. Ешьте.
— А вы? — она посмотрела на хлеб, потом на него.
— Я поем в Смольном.
Он не сказал, что в Смольном уже неделю не дают горячей еды. Что он живёт на одной баланде из столярного клея и редких сухарей, которые удаётся выменять на папиросы. Что сам еле держится на ногах.
— Спасибо, — прошептала Антонина, пряча хлеб за пазуху. — Дай вам Бог здоровья.
— Не нужно мне Бога, — Алексей поднялся. — Мне нужна правда.
Он вышел в коридор. На лестнице, привалившись к стене, курил сосед — пожилой мужчина в телогрейке, с лицом, изъеденным оспой.
— Слышал, — сказал он, не глядя на Алексея. — Вы про чернильницу спрашивали.
— Что вы знаете?
— Фёдор не просто скупщик был. Он на Глухова работал. Того самого, генерала. Я видел, как они встречались. Два раза. Вон там, во дворе. — он кивнул в сторону окна на лестничной клетке. — Глухов приезжал на машине. Шофёр ждал. Они говорили недолго. Потом Глухов уезжал. А Фёдор возвращался бледный, как смерть.
— Когда это было?
— Месяц назад. Может, два. Я не помню. Время сейчас текучее.
— Вы узнаете Глухова, если увидите?
— Узнаю. Таких лиц не забывают.
Алексей записал адрес соседа — на всякий случай, если понадобится свидетель.
— Спасибо.
— Не за что, — сосед затянулся, выпустил дым. — Только он опасный человек. Глухов. Если узнает, что я говорил — убьёт.
— Не узнает, — сказал Алексей. — Я не скажу.
Он вышел на улицу. Мороз кусал лицо, снег скрипел под ногами.
В голове складывалась картина. Чернильница — не просто орудие убийства. Это предмет сделки между Глуховым и немцами. Глухов даёт чернильницу Ланскому, Ланской передаёт её немцам через связного. Березовский и Коган — посредники, пешки, которые знали слишком много. Их убрали, чтобы замести следы.
Но кто убил Когана? Если Глухов приходил к нему накануне — значит, он проверял, выполнил ли художник его поручение. Или, наоборот, требовал, чтобы Коган молчал. А когда Коган отказался — Глухов приказал убить его. Или убил сам.
Алексей знал: Глухов не убивает лично. У него есть люди. Глеб — наёмник, который работал в Ленинграде с начала блокады. Именно Глеб, скорее всего, задушил Кедрина, отравил мадам Веру, избил Забелину. Глеб и Коган. А потом Глеб и Березовский.
Значит, Глеб должен быть где-то рядом. В Ленинграде. Или в Пскове, у Ланского.
Алексей зашагал к Смольному. В кармане лежали два письма — от Березовского к Когану и от Л.С. к Когану. В голове — имена: Глухов, Ланской, Глеб, Л.С.
Он знал: теперь у него есть не только чернильница, но и ниточка к заказчику.
Чернильница у Ланского. Яд активирован. Жди указаний.
Л.С. очищает рынок от авантюристов. Чернильница — последнее предупреждение.
Две фразы, два письма. Одно — от Березовского к Когану. Второе — от Л.С. к Когану. Коган был связующим звеном между Березовским и Л.С. А Березовский — между Коганом и Ланским.
Цепочка: Березовский — Коган — Л.С. — Глухов — Ланской — немцы.
И в центре — чернильница с цифрой 47.
Алексей ускорил шаг.
Глава 4. «Старик из 1918-го»
Время:18 января 1942 года, 20:00
Место:Ленинград, подвал на Васильевском
Блокада | Алексей Ухтомский
Алексей вернулся в свою коммуналку на Петроградской стороне затемно, когда фонари уже не горели — электричество давали только в Смольном и военных учреждениях, — и единственным источником света была коптилка, которую он соорудил из гильзы и фитиля. Масла в плошке оставалось на час, не больше. Он сидел за столом, разложив перед собой два письма — от Березовского к Когану и от Л.С. к Когану, — и пытался понять, что связывает эти клочки бумаги с чернильницей, которую он изъял на рынке. Рукописный текст прыгал перед глазами — не от усталости, от голода. Он не ел со вчерашнего дня, отдал свой паёк вдове Березовского, а в столовой для сотрудников НКВД уже третьи сутки давали только баланду из столярного клея и кипяток.
В дверь постучали в девятом часу.