Мурат Карадениз – Бисквитный вальс (страница 6)
Три коротких, пауза, два длинных, пауза, один.
Алексей положил руку на наган, висевший на спинке стула. Стук был незнакомым — не соседи, не дежурный, не свои.
— Кто там?
— Откройте, капитан. Разговор есть.
Голос старый, хриплый, с одышкой. Алексей подошёл к двери, приоткрыл на щель, держа наган за спиной.
На пороге стоял старик. Лет семидесяти, а может, и восьмидесяти, с костылём в правой руке и кожаной сумкой через плечо. Лицо морщинистое, как печёное яблоко, глаза выцветшие, голубые, с красными прожилками. На нём — старая шинель, перешитая из царской, с нашивками, которых Алексей не узнал, и шапка-ушанка, надвинутая на брови. Из-под шапки торчали седые космы.
— Вы кто?
— Пустите, не на морозе же разговаривать. — Старик кашлянул, вытер губы рукавом. — Я не враг. Я свидетель.
Алексей отступил, пропуская его внутрь. Старик вошёл, огляделся, кряхтя опустился на табурет у стола. Костыль прислонил к стене. Сумку положил на колени.
— Кедрин, — сказал он, не дожидаясь вопроса. — Илья Кедрин. Я был в Екатеринбурге в 1918 году. В доме Ипатьева. Охранял.
Алексей сел напротив, не выпуская нагана из-под стола.
— Вы тот самый Кедрин? Оценщик? Которого убили в Эрмитаже?
— Нет, — старик усмехнулся, обнажив жёлтые зубы. — Тот Кедрин — мой племянник. Мы тёзки. Его убили, потому что он знал про чернильницу. Меня пока не убили. Но, видимо, скоро. Поэтому я здесь.
— Почему вы пришли ко мне?
— Потому что вы единственный, кто ищет правду. Остальные либо молчат, либо мёртвы. — Кедрин закашлялся снова, долго, надрывно, сплюнул в тряпку, которую достал из кармана. — Я видел, как Ланской-отец прятал чернильницу в свой вещмешок. Не браслет Анастасии — браслет вы и так знаете. Чернильницу. Ту самую, с цифрой 47. Она была в шкатулке с царскими подарками. Ланской вытащил её, сунул в вещмешок, а наверх положил пряники и кружки. Чтобы никто не заметил.
— Зачем ему чернильница?
— Он работал на немцев. Ещё в Первую мировую. Передавал им секретные сведения. А чернильница — это подарок Вильгельму II. Император Николай заказал её для германского кайзера, но не успел отправить — война помешала. Ланской хотел закончить дело. Довезти чернильницу до немцев. Получить награду.
— Не довёз?
— Не успел. Революция, гражданская война. Чернильница застряла в Петрограде, потом в Москве, потом снова в Ленинграде. А потом её нашёл Глухов.
— Глухов? — Алексей напрягся. — Он знал про чернильницу?
— Он сам её искал. — Кедрин понизил голос до шёпота. — Глухов — ставленник немцев. Он работал на них ещё в тридцатых, поставлял зерно в обмен на золото. Через Ланского-старшего. А когда Ланской умер, Глухов стал работать с его сыном. Михаилом. Тем самым, который сейчас в Пскове.
— И чернильница у Михаила?
— Была. Он продал её немцам в 1940 году. Через Глеба. Вы знаете Глеба?
Алексей кивнул. Он знал Глеба. Наёмник, убийца, человек, который перерезал горло Кедрину-оценщику, задушил мадам Веру, избил Забелину. Тень, которая преследовала его с начала войны.
— Глеб получил чернильницу от Ланского-младшего, перевёз её через границу, передал немецкому связному. А взамен Ланской получил гарантии вывоза семьи. Деньги, документы, обещание убежища в Германии. — Кедрин вздохнул. — Но Глухов не получил ничего. Он хотел чернильницу для себя, чтобы торговать с немцами напрямую. А Ланской его обманул. Передал её через Глеба, минуя Глухова. Поэтому Глухов приказал убить Ланского. В Риге, в 1942 году.
— Вы знаете дату сделки?
— Октябрь 1940 года. Точного дня не помню. Но помню, что было холодно, шёл снег. Глеб и Ланской встречались в Пскове, на квартире у художника. У Когана.
— У Когана? — Алексей замер. — Реставратора, которого убили вчера?
— Его самого. Коган был связным. Он принимал чернильницу, переупаковывал, передавал дальше. Поэтому его и убили. Знал слишком много.
Алексей откинулся на спинку стула. Картина складывалась.
— Вы сказали, что мой отец погиб не случайно. Что вы имеете в виду?
Кедрин посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом.
— Ваш отец, полковник Ухтомский, знал про чернильницу. Он был в комиссии по описи ценностей в 1918 году. Видел её. Опознал. И начал своё расследование. Глухов узнал — и приказал убрать его. Яд. Инсценировка сердечного приступа. Вы же сами читали акт вскрытия.
— Откуда вы знаете?
— Я был в той комиссии. Я видел, как Глухов подписывал бумаги. Как врали в заключении. Как хоронили вашего отца в закрытом гробу, чтобы никто не увидел синих пятен на шее. — Кедрин сглотнул, провёл ладонью по лицу. — Я молчал тридцать лет. Боялся. Но теперь — старый, больной, всё равно скоро умру. Хочу, чтобы правда вышла наружу.
Алексей сидел, не двигаясь. В голове гудело. Отец — не сердце. Яд. Глухов.
— Зачем вы мне это говорите?
— Чтобы вы знали. И чтобы остерегались. Глухов не остановится. Он убьёт и вас, и вашу семью, и всех, кто встанет на его пути. Чернильница — его навязчивая идея. Он хочет получить её любой ценой.
— Чернильница у немцев. Он не получит.
— Получит, — Кедрин покачал головой. — У него есть люди в Германии. В Берлине, в Кёнигсберге, в Риге. Он договорится. Или украдёт. Или убьёт. Но чернильница будет у него.
— Тогда зачем он убивает свидетелей? Березовского, Когана? Если чернильница не у них?
— Чтобы замести следы. Чтобы никто не узнал, что он — заказчик. Чтобы его связь с немцами не всплыла. — Кедрин тяжело поднялся, опираясь на костыль. — Мне пора. Меня могут искать.
— Куда вы пойдёте?
— Туда же, откуда пришёл. В подвал на Васильевском. Там меня не найдут.
— Я хочу проверить ваши слова. Есть у вас доказательства?
Кедрин остановился в дверях, обернулся.
— Доказательства? — усмехнулся он. — Я — доказательство. Живой свидетель. Пока живой.
Он ушёл, не прощаясь.
Алексей не спал всю ночь.
Утром, в десятом часу, в дверь постучал дежурный.
— Товарищ капитан, там это... труп. В подвале на Васильевском. Старик с костылём. Сердце, говорят.
Алексей оделся, не завтракая, и побежал по морозу через весь город.
Подвал был тёмным, сырым, пахло плесенью и мочой. Старик лежал на матрасе, накинув шинель поверх одеяла. Лицо спокойное, глаза закрыты, руки сложены на груди. Рядом на ящике — пустая кружка и огарок свечи. Костыль прислонён к стене.
Врач — молодой фельдшер из поликлиники — уже был на месте.
— Дистрофия, сердце, — сказал он, пожимая плечами. — Таких сейчас много.
— Вы вскрытие делали?
— Зачем? Смерть очевидна.
— Сделайте, — приказал Алексей. — Лично. И пришлите мне акт.
Он наклонился над телом, заглянул под воротник шинели.
На шее — пятна. Синие, почти чёрные. Такие же, как у Когана. Такие же, как у Березовского.
Не сердце. Яд.
Алексей обыскал карманы. В правом, внутреннем, — сложенный клочок бумаги.
Он развернул.
Та же бумага, тот же почерк, что и на письмах. Тот же Л.С.?