Мурат Карадениз – Бадаевский призрак (страница 4)
Алексей шёл по пустынным коридорам, и его шаги гулко отражались от высоких потолков. Он редко бывал здесь в последнее время — слишком много работы, слишком мало времени. Но сейчас он шёл с одной целью: найти человека, который помнил дореволюционный Петербург. Он думал о том, что этот человек, возможно, был последним, кто мог рассказать о Бадаеве-старшем, о фарфоровом заводе, о том, как всё было на самом деле. Он не знал, что найдёт, но чувствовал, что это важно.
Он прошёл через пустой зал, где когда-то висели полотна Рембрандта, и увидел, как лучи солнца пробиваются сквозь щели в бумажных полосах на окнах, падая на паркет, оставляя на нём золотые полосы. Пыль кружилась в этих лучах, создавая ощущение, что музей дышит. Он остановился на мгновение, глядя на эту красоту, и подумал о том, что этот город — даже в блокаду, даже умирая — оставался прекрасным.
Модест Игнатьевич сидел в своей маленькой комнатке на втором этаже, среди стопок книг, каталогов и папок. Он был стар — за семьдесят, — но держался прямо, а глаза его смотрели ясно и внимательно. Он работал в Эрмитаже с 1910 года, ещё при императоре, и знал о фарфоре всё, что можно было знать. Его руки, покрытые старческой пигментацией, дрожали, когда он перелистывал страницы каталога, но движения были точными, привычными.
Алексей постучал в дверь и услышал тихое:
— Войдите.
Он открыл дверь и вошёл. Комнатка Модеста Игнатьевича была маленькой, заставленной книгами и папками, но уютной — в углу горела керосиновая лампа, бросая тёплый свет на стол. На стенах висели старые фотографии — музейные залы, экспонаты, лица людей, которых уже не было в живых. В воздухе пахло старым деревом, бумагой и сургучом.
— Капитан Ухтомский, — сказал Модест Игнатьевич, поднимая глаза. — Давно вы не заглядывали к нам. Хотя, признаться, я понимаю: война, дела…
— Модест Игнатьевич, — Алексей присел на стул напротив. — Мне нужно ваша помощь. Я ищу информацию о человеке, который работал на Императорском фарфоровом заводе в 1910-х годах. Аркадий Бадаев-старший. Вы знаете его?
Модест нахмурился, посмотрел в потолок, будто что-то вспоминая. Он долго молчал, и Алексей слышал, как где-то далеко в здании хлопнула дверь, а затем снова наступила тишина.
— Бадаев… Бадаев… — повторил он. — Нет, капитан, не припомню. На заводе работало много химиков и технологов. Я занимался каталогизацией, а не кадрами. Но почему вас интересует именно он?
— Он был расстрелян в 1918 году за контрреволюцию, — сказал Алексей. — Его внук работал на Бадаевских складах и пропал в день пожара. Я думаю, что дед и внук были связаны с каким-то секретным проектом. Может быть, с фарфором.
Модест покачал головой. Он снял очки и протёр их краем рубашки — жест, который, как понял Алексей, был привычным, почти рефлекторным.
— В 1910-х годах на заводе действительно велись секретные разработки, — сказал он. — Но я никогда не слышал о Бадаеве. Возможно, он был одним из тех, кто работал над военными заказами.
— Военными заказами? — переспросил Алексей.
— Ну да, — Модест встал и подошёл к стеллажу, где стояли толстые каталоги. — В 1914 году, когда началась война, завод переключился на военные нужды. Делали химическую посуду, оптические стёкла, даже детали для прицелов. Если ваш Бадаев был химиком, он мог работать над составами для этих изделий.
Алексей встал и подошёл к столу Модеста. Он смотрел, как старый архивариус перелистывает страницы каталога, и чувствовал, как в груди нарастает напряжение. Он знал, что ответ где-то здесь, в этих старых книгах, которые видели ещё императора.
— Но я читал, что он создал какую-то формулу, — настаивал Алексей. — Секретную формулу, которую искали немцы.
Модест улыбнулся и покачал головой. Его лицо озарилось пониманием, но в этой улыбке была лёгкая грусть.
— Капитан, формул было много. В войну все искали что-то, что могло бы дать преимущество. Но то, что ваши немцы ищут её сейчас… — он развёл руками. — Это странно. Через двадцать лет формула вряд ли была бы актуальна.
— Может быть, она была не просто формулой, — сказал Алексей. — Может быть, это был символ. Или ключ к чему-то другому.
Модест задумался. Он снова посмотрел на стеллажи, потом перевёл взгляд на Алексея. Потом подошёл к столу и открыл один из каталогов.
— Вот, посмотрите, — сказал он, перелистывая страницы. — Это каталог императорского фарфора 1910-х годов. Здесь собраны лучшие образцы того времени.
Алексей подошёл и посмотрел на страницы. На них были изображены вазы, тарелки, кубки — всё с императорскими вензелями, золотом, сложными узорами. Всё, что напоминало о той России, которой больше не было. Он провёл пальцем по одному из изображений и почувствовал, как бумага под его пальцами шелестит, будто хранит секреты, которые никто не хотел раскрывать.
— Вот, — Модест остановился на одной странице. — Кубок 1914 года. Изготовлен по проекту Дмитрия Милеева, расписан В.Л. Духен. Подносился императорской чете в том же году.
Алексей посмотрел на фотографию. Кубок был изящным, с высокими стенками, покрытый тонким узором, переливающимся на свету. В центре — императорский вензель, точно такой же, какой он видел на стене подвала. Тот самый вензель, который он нашёл на могиле Бадаева-старшего. Тот самый, который преследовал его уже несколько недель.
— Где он сейчас? — спросил Алексей.
— Эвакуирован, — ответил Модест. — Как и большинство ценностей, мы отправили их в тыл в 1941 году. Но куда именно — не знаю. Списки были большие, и всё делалось в спешке. Многие ящики уехали без описей, и мы до сих пор не знаем, где что находится.
— Можете узнать?
Модест покачал головой. Он снял очки и протёр их снова — Алексей заметил, что он делает это, когда волнуется или когда хочет выиграть время.
— Капитан, я бы рад помочь, но архивы уехали вместе с ценностями. У меня остались только каталоги и моя память. Но если вы хотите найти этот кубок, вам нужно искать эвакуационные списки. Возможно, в Смольном или в Москве. Или в Ирбите — туда отправили большую часть фарфоровой коллекции.
Алексей записал номер кубка в каталоге и закрыл блокнот. Он чувствовал, как его руки слегка дрожат от холода — в комнате Модеста было почти так же холодно, как на улице. Он посмотрел на старика и увидел, как тот дрожит, кутаясь в старый пиджак.
— Спасибо, Модест Игнатьевич. Вы очень помогли.
— Я ничего не сделал, — усмехнулся старый архивариус. — Но если найдёте кубок, дайте знать. Мне интересно, что в нём такого секретного.
Алексей уже повернулся к выходу, но на мгновение задержался. Он вспомнил что-то, что читал в деле Бадаева-старшего — о том, что тот создал формулу по личному поручению Николая II. Он обернулся и спросил:
— Скажите, Модест Игнатьевич, в 1914 году император часто посещал завод?
— Иногда, — Модест кивнул. Он откинулся на спинку стула, и в его глазах промелькнула тень воспоминаний. — Николай Александрович интересовался технологиями. Говорили, что он хотел сделать Россию промышленной державой. Но потом началась война, потом революция… — он вздохнул, и этот вздох был похож на вздох человека, который видел слишком много, чтобы удивляться чему-то ещё. — Всё изменилось.
Алексей кивнул и вышел из комнаты. Он пошёл по пустынным коридорам, и его шаги снова гулко отражались от высоких стен. Где-то вдалеке слышались голоса — сотрудники Эрмитажа что-то обсуждали. За окнами снова гремели зенитки, но Алексей почти не слышал их.
Он думал о кубке, о Николае II, о Бадаеве. О том, как всё это связано. Он вспомнил, что в деле Бадаева-старшего было написано: «Формула не была найдена». И теперь он держал в руках каталог, где был изображён кубок, который мог быть ключом к этой формуле.
Он остановился у окна и посмотрел на Неву. Река была серой, холодной, и на ней виднелись баржи, которые везли продовольствие в город. Где-то там, за горизонтом, была война. Но здесь, в этом музее, время как будто остановилось.
Алексей сжал блокнот в руке и почувствовал, что он на правильном пути. Кубок был ключом. И он должен был найти его.
Он вышел из Эрмитажа и сел в машину. Семёнов, который ждал его у входа, спросил:
— Ну что, капитан, есть что-то?
— Есть, — ответил Алексей. — Кубок 1914 года. Он был эвакуирован из Ленинграда. Если мы найдём его, мы найдём формулу.
Он посмотрел на серое небо и подумал о том, что где-то там, в эвакуационных списках, был адрес кубка. И он должен был найти его.
ГЛАВА 4. «Химическая формула»
Время:1 октября 1941 года, 13:00
Место:Ленинград, Университет, химический факультет
Блокада | Алексей Ухтомский
Университет на Васильевском острове выглядел мрачно. Окна были заклеены крест-накрест, парадный вход забаррикадирован мешками с песком. В холле было холодно, из-под дверей тянуло сквозняком, и только редкие лампочки тускло освещали длинные коридоры. Здесь почти никого не было — студенты ушли на фронт или в эвакуацию, преподаватели остались, но многие болели или просто не могли добраться до работы из-за бомбёжек.
Алексей поднялся на третий этаж, где находилась кафедра неорганической химии. Лестница была старой, с широкими ступенями, которые помнили ещё дореволюционных студентов. На стенах висели портреты учёных — Менделеев, Ломоносов, Бутлеров, — и их лица казались почти живыми в тусклом свете керосиновых ламп. Где-то в коридоре слышался голос — кто-то читал лекцию, и его голос эхом разносился по пустым аудиториям, создавая ощущение, что здание ещё дышит, ещё живёт.