Мурат Карадениз – Алмазный паж (страница 4)

На другом конце провода повисла пауза.

— Анна, — медленно сказал Никита. — Ты уверена, что хочешь этим заниматься? Это дело было закрыто почти сто лет назад.

— Значит, пришло время открыть его снова, — твёрдо ответила она.

Никита вздохнул:

— Документы о пропаже — сложно. Эрмитажные архивы не любят вспоминать о потерях. Но я попробую. Дай мне пару дней.

— Спасибо, — выдохнула Анна.

— И ещё, — голос Никиты стал ниже, почти шёпотом. — Будь осторожна. Если это дело действительно существует, значит, кто-то очень хотел, чтобы оно не всплыло. И возможно, они до сих пор живы.

Анна не нашлась, что ответить. Она положила трубку и снова посмотрела на папку. Вся её жизнь изменилась за час, проведённый над пожелтевшими бумагами. Она перевернула последнюю страницу дела.

И замерла.

Там, в самом конце, была ещё одна запись. Сделана той же рукой, что и приписка — торопливой, нервной, словно Алексей вписал её уже на исходе сил:

«Горская С.А. уехала из Ленинграда в 1944 году. Неизвестно, вернулась ли. Возможно, она жива. Или уже нет. Но она знала правду. Я должен был спросить её. Я не успел. Найди её, если сможешь. Правда важнее жизни».

Анна закрыла папку. Она подошла к окну и посмотрела на Неву, серую под дождём, которая текла так же, как текла сто лет назад.

— Я найду тебя, Софья Горская, — тихо сказала она. — Где бы ты ни была.

За её спиной на столе лежала фотография трупа в форме пажа, и алмаз на снимке тускло мерцал в сером свете петербургского дня.

ГЛАВА 3. «Сын пажа»

Время: 1840 год, лето

Место: Петербург, Михайловский замок

Флэшбек | Сын пажа

Лето 1840 года выдалось душным и сырым. Над Петербургом висели тяжёлые тучи, которые то и дело разражались короткими, но сильными ливнями. Нева казалась серой, мутной, и даже в самый разгар дня городские улицы тонули в сумраке. Но для человека, стоявшего у ворот Михайловского замка, погода не имела значения.

Его звали Пётр Павлович Северов. Ему было шестьдесят два года, и он приехал в Петербург из своего имения под Тверью, чтобы выполнить обещание, которое дал умирающему отцу тридцать лет назад. Дорога заняла почти две недели — сначала на телеге, потом на дилижансе, потом пешком. Он устал, его мучила старая рана в ноге, полученная ещё в войну 1812 года. Но он не мог позволить себе отдыхать. Он чувствовал, что время уходит.

Отец, паж Павла Первого, умер в 1810 году, не дожив до пятидесяти. Перед смертью он рассказал сыну о тайне, которую нёс в себе всю жизнь. О шкатулке с письмами Екатерины Второй. О двенадцати алмазных запонках. О том, как император передал ему шкатулку в ночь убийства и велел спрятать в подвале Михайловского замка.

Пётр помнил тот вечер, как сейчас. Они сидели в маленькой комнате их дома в Коломне, и отец был так слаб, что не мог поднять головы от подушки. Но глаза его горели, когда он говорил о Павле. Он вспоминал каждую деталь — как император смотрел на запонки, как голос его дрожал, когда он говорил о письмах, о правде, которая могла уничтожить всё.

— Я спрятал её, — сказал тогда отец, лёжа на смертном одре. — Я заложил её в нишу у сухого колодца, за старой кладкой. Но я не успел вернуться. Они убили его, Петя. Они убили императора, а я бежал. Я думал, что вернусь за шкатулкой, но не смог. Теперь я умираю, и тайна умирает вместе со мной.

— Я найду её, отец, — пообещал молодой Пётр, сжимая руку отца. — Я найду шкатулку.

Отец посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. В его глазах была не только надежда, но и страх.

— Будь осторожен, — сказал он. — Те, кто убил императора, не остановятся ни перед чем. Они знают о шкатулке. Они будут искать её. И если они найдут тебя... — он не договорил. Он замолчал на полуслове, и Пётр понял, что отец больше не скажет ни слова.

Он умер в ту же ночь. Пётр сидел у его постели до утра, держа его холодную руку и чувствуя, как внутри него разрастается пустота. Но вместе с пустотой пришло и обещание. Он должен был найти шкатулку. Не для того, чтобы использовать письма, а для того, чтобы исполнить волю отца.

Тридцать лет прошло с тех пор. Пётр Павлович женился, вырастил детей, занимался хозяйством. Он почти забыл о тайне отца. Жизнь шла своим чередом, и воспоминания о замке, о шкатулке, о запонках становились всё более размытыми, словно старые рисунки, выцветшие на солнце.

Но в последние годы, когда смерть начала напоминать о себе, он вспомнил. Он понял, что не может умереть, не выполнив обещание. И вот он здесь, у ворот Михайловского замка, который за три десятилетия успел превратиться из императорской резиденции в казарму, а потом — в заброшенное здание, куда редко заглядывали даже сторожа.

Замок выглядел мрачно. Его жёлтые стены, когда-то сиявшие на солнце, теперь были серыми, покрытыми копотью и грязью. Окна были заколочены, двери заперты, и только кое-где виднелись следы человеческого присутствия — сломанная решётка, разбитое стекло, надпись, оставленная каким-то солдатом ещё при Александре. Пётр постоял у ворот, собираясь с духом, затем толкнул дверь.

Он вошёл через боковой вход, который помнил по рассказам отца. Дверь была закрыта на старый, ржавый замок, но Пётр легко открыл его подобранным ключом — он заранее подготовился, зная, что в замок может быть трудно попасть. Внутри пахло сыростью, плесенью, гниющим деревом. Когда-то роскошные коридоры теперь были пусты, стены ободраны, полы засыпаны мусором. Эхо шагов разносилось по пустым залам, и каждый звук казался неестественно громким.

Он спустился в подвал. Здесь было темно и холодно, даже летом. Ступени были каменными, стёртыми за десятилетия, и он ступал осторожно, боясь поскользнуться. Внизу пахло землёй, старым камнем и ещё чем-то — чем-то, что он не мог описать словами, но что чувствовал кожей. Он зажёг свечу, которую принёс с собой, и двинулся вперёд, ощупывая стены, как делал это отец много лет назад.

В подвале было несколько колодцев, но только один из них был сухим. Он нашёл его по описанию отца — узкий проход, заваленный камнями, ведущий к глухой стене. Он начал разбирать кладку, стуча по кирпичам костяшками пальцев, пока один из них не поддался.

Он снимал кирпичи один за другим, открывая нишу. Сердце его билось быстрее, дыхание перехватывало. Он знал, что шкатулка должна быть здесь. Он чувствовал, что она ждала его тридцать лет.

Ниша была пуста.

Пётр замер. Он не верил своим глазам. Он провёл рукой по холодному камню, пытаясь нащупать хотя бы следы того, что здесь что-то было. Ничего. Только пыль и мелкие камешки.

Он уже хотел закрыть нишу, когда заметил что-то на стене. Он поднёс свечу ближе.

На камне было выцарапано несколько слов. Глубоко, с усилием, словно человек, который оставлял эту надпись, был в отчаянии.

«Они забрали её. 1825».

Пётр прочитал это дважды. Трижды. Потом перечитал ещё раз. Кровь отлила от лица. Четырнадцать лет назад. Четырнадцать лет назад кто-то пришёл сюда и забрал шкатулку. Кто-то, кто знал о тайнике.

Он присел на корточки и провёл рукой по пустой нише. На стене, чуть ниже, было ещё что-то. Он поднёс свечу ближе и увидел:

«1825. Они знали».

Кто знал? И что значит «они»? Множественное число. Значит, шкатулку забрали не один человек. Группа. Заговорщики? Потомки тех, кто убил Павла? Или те, кто хотел использовать письма Екатерины для своих целей?

Пётр почувствовал, как по спине пробегает холод. Он не знал, кто оставил эти надписи. Может быть, это был его собственный брат, который тоже знал о тайне отца? Или кто-то из слуг, которые присутствовали при последних словах отца? Или сам император Александр? Ведь именно в 1825 году он умер. Может быть, он забрал шкатулку перед смертью, чтобы уничтожить её?

Вопросы кружились в голове, но ответов не было. Пётр медленно поднялся, чувствуя, как старая рана в ноге начинает ныть. Он знал, что должен найти шкатулку. Но где? В Эрмитаже? В Гатчине? У кого-то из потомков пажей?

Он стоял в темноте, сжимая в руке огарок свечи. Он смотрел на пустую нишу и чувствовал, как внутри него умирает надежда. Он не выполнил обещание. Он подвёл отца.

Через год он умер, так и не узнав правды. Его похоронили в Тверской губернии, рядом с женой и детьми. Но перед смертью он передал тайну своему старшему сыну, чтобы тот продолжил поиски. И так — из поколения в поколение — тайна передавалась от отца к сыну, пока не дошла до Алексея Михайловича Северова, который в 1914 году записал её в свой дневник.

А надпись на стене осталась. Она ждала того, кто придёт через сто лет и увидит её. В 1943 году, в разгар блокады, Алексей Ухтомский найдёт эту стену и прочитает эти слова. И он тоже задаст себе вопрос:

— Кто? Кто знал?

Но ответа не будет. Не сразу.

ГЛАВА 4. «Шведская визитка»

Время: 14 января 1943 года, 10:00

Место: Ленинград, Смольный, кабинет Алексея

Блокада | Алексей Ухтомский

В кабинете было холодно. Печь топили редко — дров не хватало, и Алексей уже привык работать в шинели, не снимая её, и в варежках, которые снимал только тогда, когда нужно было писать. Сейчас он сидел за столом, разложив перед собой содержимое дела: фотографии, протоколы, визитку.

Труп всё ещё лежал в морге, дожидаясь дальнейших экспертиз, но Алексей уже понимал: это дело не будет простым.

Он взял трубку телефона и набрал морг.

— Ухтомский, — сказал он коротко. — Что по трупу с набережной?