Мунбин Мур – Стеклянный след (страница 2)

Она побледнела так, что стали видны голубые ниточки вен на шее.

— Откуда вы это знаете?

— Я не знаю. Я задаю вопрос. Отвечайте.

— Он... он сказал это за три дня до того, как исчез. Во сне. Я проснулась от того, что он бормотал: «Они придут из Хрустального дома. Не дай им найти». Я подумала, это кошмар.

Я убрал контейнер во внутренний карман куртки. Дождь за окном усилился, забарабанил по стеклу, будто кто-то снаружи просился внутрь.

— Вот что, — сказал я. — С этой минуты вы не общаетесь ни с кем, кроме меня. Не звоните в полицию. Не звоните друзьям. Не выходите в соцсети. И не впускайте никого в дом, даже если это будет человек с удостоверением ФБР. Вы меня поняли?

— Почему? Что происходит?

— Я пока не знаю, что происходит. Но знаю вот что: ваш муж не сбежал. Его забрали. Забрали не случайно. И осколок, который я нашёл — он не мог появиться здесь сам по себе. Кто-то его оставил. Возможно, тот, кто забрал Адама.

Я направился к выходу.

— Вы уже уходите? — В её голосе впервые прозвучало что-то, похожее на панику.

— Мне нужно проверить одну вещь. Не провожайт...

Она меня не слушала. Шла следом, как тень, которая боится остаться одна. У самой двери я обернулся.

— Миссис Кордес, цифры «19» и «85». Что для вашего мужа значил 1985 год?

Она открыла рот, собираясь ответить, но в этот момент за дверью раздался звук.

Тихий. Стеклянный. Как будто кто-то нажал на тончайшую, почти невидимую грань, и она зазвенела на частоте, которую уши улавливают, но мозг отказывается признавать.

Я мгновенно выхватил «Глок», прижал палец к губам, заслоняя её телом.

— Наверх, — прошептал я. — Быстро. И не оглядывайтесь.

Она ушла. Я остался у двери, глядя в глазок.

В глазке было пусто.

Но я слышал это стеклянное дыхание снова. Оно шло не снаружи.

Оно шло из подвала.

Продолжение следует. Во второй главе: Хейз спускается в подвал, где находит нечто, что заставит его пересмотреть всё, что он знал о природе преступления — и о стекле, которое помнит то, что не должна помнить материя.

Глава 2. Тот, кто живёт внизу

Подвал в бруклинских таунхаусах — это не то место, куда нормальный человек спускается добровольно после наступления темноты. Даже днём, даже при свете, даже если ты вооружён и знаешь, что внизу, скорее всего, просто стиральная машина и старые коробки.

Я знал это. И всё равно пошёл.

Элен Кордес замерла на второй ступеньке лестницы, ведущей на второй этаж. Я жестом велел ей подниматься дальше, не оборачиваться, не дышать громко. Она послушалась — и в этом была её единственная правильная реакция за весь вечер.

«Глок» в правой руке. Левая рука — свободная, для фонарика, который я так и не достал, потому что свет в подвале мог ослепить меня раньше, чем я увижу противника. Лучше двигаться в полутьме, привыкая к ней.

Дверь в подвал находилась в конце коридора, за кухней. Обычная деревянная дверь, выкрашенная белой краской, которая уже начала отслаиваться по краям. Никакого намёка на то, что за ней скрывается что-то, способное издавать звуки, похожие на звон стекла на грани разрушения.

Я взялся за ручку.

Металлическая, холодная. И влажная. Будто кто-то держал её за мгновение до меня, и пот ещё не успел высохнуть.

Ручка повернулась без скрипа. Дверь открылась внутрь, в темноту, которая пахла цементом, плесенью и чем-то ещё. Чем-то сладковатым, приторным, как дешёвый освежитель воздуха, которым пытаются перебить запах разложения.

Я знал этот запах. Каждый детектив с десятилетним стажем знает его. Но здесь он был другим — не трупным, нет. Каким-то искусственным, стеклянным, если такое вообще возможно.

Ступени вниз вели круто, почти вертикально. Перила отсутствовали. Я ступал медленно, прижимаясь спиной к стене, чтобы не провалиться в пустоту. Каждый шаг отдавался в бетоне глухим эхом, но главное — я больше не слышал того звука.

Он прекратился. Как по команде.

Это хуже всего. Когда шум исчезает не потому, что источник удалился, а потому что он понял, что его услышали, и теперь затаился.

Три ступени. Четыре. Пять. Мои глаза привыкли к темноте настолько, что я начал различать силуэты. Слева — водонагреватель, огромный, ржавый, похожий на сгорбленного робота. Справа — стеллажи с консервами и старыми журналами. В углу — свёрнутый шланг и разбитый горшок для цветов.

Никого.

Я сделал ещё два шага и оказался на бетонном полу. Подошвы кроссовок ощутили что-то скользкое — вода, обычная вода, льющаяся из старой трубы где-то над головой. Капало ритмично, как секундомер.

— Выходи, — сказал я негромко. Голос в подвале прозвучал глухо, будто я говорил из-под воды. — Выходи сам, и ты уйдёшь отсюда на своих ногах. Я заставлю тебя искать — ты уйдёшь на носилках.

Тишина.

Я сделал ещё шаг, обходя водонагреватель. И тут же увидел это.

В дальнем углу подвала, там, где стена встречалась с полом, был пролом. Не огромный — размером с кошачий лаз, но достаточно широкий, чтобы через него мог протиснуться человек, если бы он был очень худым и очень гибким. Или если бы он не был человеком вовсе.

Края пролома были ровными. Не рваный бетон, не выбитый кирпич — аккуратный, почти хирургический разрез в материале, который не должен так резаться. Я опустился на корточки и провёл пальцем по краю. Гладкий. Отполированный, как стекло после обработки на станке.

И на полу, прямо у пролома, лежали осколки.

Много осколков.

Они блестели в слабом свете, проникающем сверху из коридора. Разного размера, от песчинок до крупных кусков с острыми краями. Но все они были одинаковыми — прозрачными, как вода, и холодными, как лёд.

Я взял один, самый крупный, и поднёс к глазам.

Внутри него что-то двигалось.

Не насекомое. Не пузырёк воздуха. Что-то бесформенное, серое, похожее на дым, который застыл в движении. Оно пульсировало — медленно, ритмично, как сердцебиение.

Я отбросил осколок. Он звякнул о бетон и раскололся на десятки мелких частиц, и каждая из них на долю секунды вспыхнула изнутри тем же серым светом.

— Мистер Хейз?

Голос Элен Кордес ударил сверху, как пощёчина.

— Я же сказал вам не спускаться! — рявкнул я, вскакивая на ноги.

— Я не спускаюсь, — её голос дрожал, но она держалась. — Я наверху. У нас... у нас гости.

Я бросил взгляд на пролом в стене, потом на россыпь осколков, потом наверх, где сквозь щели в половицах пробивался свет.

— Кто?

— Полиция. Они говорят, что хотят задать несколько вопросов. Но это не те полицейские, которые были в прошлый раз.

— Не открывайте дверь.

— Слишком поздно. Я уже открыла.

Я выругался сквозь зубы. Быстро, но осторожно — потому что осколки под ногами могли порезать подошву, а в моей профессии хромать нельзя — я двинулся к лестнице. На полпути обернулся.

Пролом в стене смотрел на меня чёрной глазницей. И мне показалось — только на секунду, только краем глаза, — что из темноты кто-то смотрит в ответ.

Наверху горел свет во всей прихожей. Элен Кордес стояла у открытой двери, вцепившись в косяк так, что побелели костяшки. А на пороге, прямо под дождём, стояли двое.

Мужчина и женщина.

Оба в чёрных плащах, непромокаемых, с высокими воротниками. У мужчины лицо было обычным — ничего примечательного, такие лица теряются в толпе за секунду. А вот женщина... я запомнил её сразу.

У неё были глаза цвета расплавленного стекла. Серо-зелёные, с такими светлыми радужками, что казалось, сквозь них видно что-то насквозь. Она улыбалась — не широко, не радушно, а так, как улыбаются люди, которые знают про вас то, чего вы сами о себе не знаете.