Мунбин Мур – Как продать душу и получить сдачу (страница 2)
Потом свет вернулся. Свиток исчез. На столе лежала маленькая, изящная чёрная карта с матовым покрытием. На ней был вытиснен лишь номер счёта и название банка, которого Артём никогда не слышал.
– Аванс, – пояснил Златоуст, вставая. Его фигура казалась выше в полумраке. – Там сумма, которой хватит, чтобы решить твои текущие проблемы и начать новую жизнь. Остальное будет поступать… по мере необходимости. Помни об условиях, Артём. Наслаждайся жизнью. У тебя есть десять лет. Ровно.
Он повернулся и стал растворяться в тени, как сахар в воде. Последними исчезли золотые глаза, ещё мгновение пылавшие во тьме.
– До встречи.
Артём остался один. Во рту не было вкуса меди. Во рту не было вообще никакого вкуса. Будто все чувства начисто стёрли. Он взял карту. Она была тёплой.
Он выбрался из-под моста тем же путём. Дождь кончился. На небе, сквозь разорванные облака, проглянула бледная луна. Город больше не казался ему враждебным. Он был игровым полем. Его игровым полем.
В кармане джинсов зазвонил его разбитый, старый телефон. Незнакомый номер. Артём ответил.
– Алло, это Артём Сергеевич? – голос был деловым, почтительным. – Вам звонит управляющий банка «Фидес». По поводу только что открытого у вас мультивалютного счёта и оформления статуса Private Client…
Артём слушал, глядя на отражение луны в чёрной реке. На его губах медленно, как первобытное существо, выползающее на сушу, зарождалась улыбка. Улыбка человека, который только что выиграл джекпот. Или подписал себе смертный приговор.
Он ещё не знал, что сделка с дьяволом – это не конец истории. Это лишь её начало. И что самые страшные цены в ней – не те, что указаны в договоре. А те, что скрыты мелким шрифтом в твоей собственной, внезапно освобождённой от совести и сомнений, душе.
Он повернулся и пошёл прочь от реки. Впервые за много лет у него была цель. Жить.
А где-то в глубине, в месте, куда не доходил свет ни луны, ни фонарей, на каменном столе лежал свежий свиток. Багровая подпись на нём медленно остывала, переставая быть кровью и становясь частью текста. Частью долгой, долгой истории.
Десять лет начали свой отсчёт.
Деньги пахнут. Артём узнал это в первую же неделю. Они не пахнут ни бумагой, ни металлом, ни даже властью. Они пахнут ничем. Абсолютной, стерильной пустотой. Когда он вставил чёрную карту в банкомат премиального отделения и увидел на экране баланс, его вырвало прямо в декоративную кадку с фикусом. Сумма была не просто большой. Она была немыслимой, оскорбительно-неуместной в его жизни. И от неё исходил холодок, будто из открытой дверцы морозильника.
Но желудок успокоился. Разум, с его поразительной способностью к адаптации, принял новые правила игры. «Аванс», как назвал это Златоуст, растворил старые проблемы за сорок восемь часов. Долги испарились после одного визита юриста в остеклованном костюме, который говорил с кредиторами так, будто отряхивал пыль с лацканов. Квартиру-студию не просто выкупили – её стёрли с лица земли, вернее, с лица города, разорвав договор с таким безразличием, от которого у прежней хозяйки, скупой старухи, на миг помутнел рассудок. Артёму прислали лишь коробку с немногими личными вещами. На дне лежала старая фотография матери. Он хотел её выбросить, но рука не поднялась. Снимок оказался в сейфе новой квартиры, как необъяснимое пятно на безупречном холсте новой жизни.
Новая квартира занимала весь верхний этаж башни «Вершина», самого амбициозного и уродливого небоскрёба в городе. Стекло, сталь, прямой вид на изгиб реки, на том самом месте, где под мостом зияла дыра в иной мир. Интерьер был подобран безымянным, но безупречным стилистом: всё в оттенках серого, серебра и выдержанного дуба. Ничего лишнего. Ничего живого. Только панорамные окна, в которых день и ночь копошился город, как муравейник под стеклом.
Именно здесь, на третье утро, Артём обнаружил первый «сдачу». Не в переносном, а в самом прямом смысле.
Он заказал себе кофе через встроенную во всё панель управления «умного дома». Заказ был сложным: двойной эспрессо с каплей сливок определённой жирности, взбитых при конкретной температуре, с тёртой цедрой редкого сорта апельсина. Аппарат, больше похожий на алтарь технологий, жужжал, мигал и выдал изящную фарфоровую чашку. Артём поднёс её к губам и поперхнулся.
Во рту был не кофе. Был вкус того самого, дешёвого, бодрящего растворимого порошка, который он пил все свои студенческие и постстуденческие годы. Вкус бедности, бессонных ночей и пустого холодильника. Он отставил чашку, решив, что система глючит. Но когда он через час попробовал заказать ужин – стейк из мраморной говядины под соусом из трюфелей – он отчётливо ощутил на языке жирную, пережаренную котлету из общепита, пахнущую старым фритюром.
Он звонил в службу сервиса. К нему немедленно выезжали техники, повара, сомелье. Они дегустировали, качали головами, меняли ингредиенты, перепрошивали системы. Всё было безупречно. Но стоило им уйти, и Артём, откусывая от идеально пропечённого круассана, чувствовал во рту прогорклый пряник трёхдневной давности.
Это была мелочь. Пустяк. Но он въелся под кожу, как заноза. Первая трещина в идеальном мире, купленном за десять лет.
Вторая «сдача» пришла с зеркалами.
В его гардеробной, занимавшей полкомнаты, одна стена была целиком из зеркал. Он должен был видеть себя – облачённого в ткани от безымянных, но гениальных мастеров, – и радоваться преображению. И он радовался. Пока однажды, поправляя галстук, он не заметил в отражении движение.
Не своё.
За своей спиной, на границе зрения, на миг промелькнула другая фигура. Сгорбленная, в потрёпанном дешёвом пальто, с пустыми глазами. Его отражение. Прежнее. Тот самый Артём с автобусной остановки. Он обернулся – конечно, там никого не было. Но в зеркале, ровно на секунду, сосуществовали оба. Успешный незнакомец в костюме и тень его прежней жизни. Тень улыбнулась. Беззубым, жалким оскалом. И исчезла.
С тех пор Артём избегал смотреть в зеркала слишком долго. Отражение стало ненадёжным. Иногда в глазах у того, кто смотрел на него со стороны стекла, плавал не приобретённый холодный блеск, а знакомая, животная тоска.
Но самой весомой «сдачей» стали люди. Вернее, их реакция на него.
Он решил вложить часть денег – не из необходимости, а из любопытства, чтобы проверить механику удачи. Выбрал наобум, ткнув пальцем в экран планшета, три стартапа из сотен: один занимался биоразлагаемым пластиком из водорослей, второй – нейроинтерфейсами для сна, третий – возрождением забытых сортов крымских вин. Он встретился с основателями. И вот здесь реальность изогнулась особенно явно.
Молодые энтузиасты, гении и мечтатели, глядя на него, теряли блеск в глазах. Их речи становились заученными, голоса – плоскими. Они соглашались на его условия мгновенно, без торгов, с облегчением, будто ждали именно его, чтобы сбросить с себя груз своей мечты. Когда он пожимал им руки, их ладони были холодными и чуть влажными, будто у трупов. А в глазах, в самую последнюю секунду перед прощанием, он ловил вспышку необъяснимого, леденящего ужаса. Будто они видели не его, а что-то сидящее у него на плече.
Деньги текли рекой. Проекты, в которые он вкладывался, расцветали с неестественной, пугающей скоростью. Законы рынка, логика, конкуренция – всё отступало, как Красное море перед Моисеем. Но он начал замечать детали. На его новых заводах по производству «водорослевого» пластика рабочие никогда не пели и не смеялись. Они двигались молча, синхронно, как марионетки. Вина с его крымских участков получали высшие награды, но сомелье, дегустируя их, описывали «ноты тёплой земли, солнца и… лёгкой горечи полыни, будто от слезы». Артём пробовал – вино было пресным, как вода. И только под конец, в послевкусии, возникал тот самый привкус полынной горечи. И меди. Всегда меди.
Он пытался тратить деньги на удовольствия. Самые изощрённые, самые запретные. Но здесь «сдача» была самой ощутимой. Роскошные ужины превращались во рту в пайковую кашу. Дорогие вина были как бледный отвар. Красивейшие женщины и мужчины, которых можно было купить, в его объятиях становились безликими манекенами, их шёпот – шелестом сухих листьев. Наслаждение ускользало, как ртуть, оставляя после себя лишь усталость и тошнотворную пустоту.
Именно в такой вечер, когда он, стоя у панорамного окна, в сотый раз ощущал рвотный привкус от выдержанного коньяка, зазвонил домофон. Не телефон. Старомодный, латунный домофон у двери, который он считал бесполезным анахронизмом.
Голос в трубке был ему незнаком, но отчётливо вкрадчивым и служебным.
– Артём Сергеевич? С вами желает связаться управляющий вашими персональными активами. По вопросу текущих трендов. Разрешите подняться?
Артём молча нажал кнопку отпирания двери. Через пять минут в лифте, который выходил прямо в прихожую, стоял мужчина. Невысокий, безупречно одетый в тёмно-серый трёх-piece костюм, с тонким, почти невесомым портфелем. Его лицо было обычным, но глаза… глаза были прикрыты лёгкой дымкой, будто он постоянно смотрел сквозь лёгкую пелену дождя. Он представился: «Константин Валентинович, ваш персональный координатор от Банка».
Они сели в гостиной. Координатор не стал пить предложенный коньяк.